Александр Вельтман - Странник

Когда бы у тебя родился сын… ужели всех чужих младенцев ты повелел предать бы смерти… чтоб не встречать нигде подобных сыну?…

Зло, колко!… но прощу, когда исполнишь просьбу.

Я, как отец, люблю своих детей!… на жертву и богам я их не принесу!

(вырывает у Овидия свиток и бросает в огонь) Смотри же на свою пылающую славу!

(схватывает свиток Августа и бросает в огонь)

Смотри же и ты на казнь своей Медеи и на дымок, оставшийся от кесарских трудов!

Стража, стража!

(стража входит) (показывая на Назона)

На скифскую границу, в заточенье!

(увлекаемый стражею)

Медея!… ты виновна!… и я наказан небом за то, что освятить твою желал я память и оправдать тебя хотел перед потомством!

(Общество сидит вкруг стола; читают новое произведение Поэта.)

(восхищенная до седьмого неба прекрасными стихами)

Я

(про себя)

Поэта посадили также в круговую. Он был робкого свойства.

Я с сожалением смотрел на его страдальческое положение между двумя дамами, которые по-своему экзаменовали ум и чувства его и заметно удивлялись простоте его ответов. А он – учтивец! – стягивался в математическую линию, чтоб не задеть плечами, локтем или рукою за которую-нибудь из своих соседок; но – увы! – стали рассматривать портрет глаза одной из дам; ему также предложили взглянуть; он протянул руку и – провел локтем по лицу хорошенькой соседки справа.

«Сочините экспромт на этот портрет глаза», – сказала ему соседка слева.

Бедный поэт не знал, отвечать ли ему прежде на предложение или извиняться в своей неосторожности.

Только с двух сторон он был виноват, со всех сторон заметили его неловкость.

Он краснел; казалось, что весь поэтический угар выступил ему в лице. «Пишите же экспромт!» – повторила соседка слева и придвинула к нему бумагу и чернилы.

– Что прикажете писать? я не знаю?…

«Найдите, например, ошибку в изображении этого глаза».

– Если это ваш глаз, то…

«То пишите!»

Поэт взял перо и написал:

Поэт задумался; дело стало за рифмой.

«Хорошо, хорошо, рифму я сама подберу, – вскричала капризная соседка; – теперь пишите что-нибудь другое, а именно: посвящение этого глаза моему другу; только по-французски».

– Не умею-с.

«Пишите, пишите! говорю вам».

Поэт не умел и не смел отговориться. Слабое существо поэт, а не жеп-щина, подумал я.

Он написал:

«Хорошо!… Теперь стихи в альбом, без отговорок! Для вас это легко».

– Трудно, – отвечал, запинаясь, поэт.

«Так же трудно, как нам из горсти бисера связать какой-нибудь узор. Вот вам горсть слов: Coeur, souffrir, souvenir, oubli [445]; составьте из них какой-нибудь смысл».

– Из поэзии хотят сделать мозаическую работу! – прошептал поэт и стал писать:

«Браво, браво! и еще раз браво! Это можно поместить не только в альбом, но и в новое издание конфектных девизов!»

Поэт не обиделся этим восклицанием: он знал, что поэзия есть сладость, полезная для сварения истипы, особенно для тех, которым философическая пища тяжела и неудобосварима.

– Скажите пожалуйста! – думал я, – так стихи есть не что иное, как мозаическая, бисерная работа? Нетрудная работа! Буду и я писать стихи! буду писать – и кончено! Горсть слов, немного смысла, музыкальное ухо, небольшой навык – вот и все материалы для произведения стихов.