Александр Вельтман - Странник

Любить и петь любовь… вот два предназначенья, святой удел людей и жизни цель!…

О, я бы был поэтом дивным!… мой век Октавия бы знал!

Между творцом великим Илиады… и богом песней есть довольно места!…

Наш беден век достойными названия поэтов!…

(вздыхает)

Ну что Виргилий [430]наш?… Тибулл78?… или Гораций? – Певцы ничтожные, временщики у славы.

Будь сам судьей, Назон!

Им судьи время и потомство.

Нет, говори свободно!… Ты цену им давать имеешь право… Назон живет для славы римских муз.

Таких нахлебников у славы очень много!

Виргилиевы сказки про Енея [431]я слушал, слушал и заснул.

Язык нечист, болотист и тяжел, как воздух понтипейский…

Эклога и конец шестой лишь песни – так – изрядны, сносны… [432]

Ему бы не простил я глупости народной и восторгов, когда читал на сцене он отрывок; но… кесарская честь… так шла к Виргилию, как тога к обезьяне.

Я посадил его с Горацием за стол свой…

Живые статуи!… ничем не сдвинешь с места; но одаренные завидным мне желудком!…

(смеется)

Один вздыхал, другой точил все слезы [433]… Я смеялся… мне для сваренья пищи смех полезен…

Трибун Гораций, кажется, знаком тебе, Назон?., и, верно, знаешь ты, что он бежал с сраженья?., а трус поэтом быть не может.

Его все оды так несносны!… надутее Эзоповой лягушки [434], и, кажется, их слава скоро лопнет!…

Да… так… но, кажется, что прежде этой славы от зависти к поэту лопнет зависть!…

Из дружбы ты к Горацию пристрастен.

Но слушай, как его Октавий проучил:

Ему и в мысль не приходило, что кесарь может быть поэтом.

Вот я шутя ему однажды предложил учить меня науке стихотворства.

Что ж? вдруг является Гораций мой ко мне с огромным свитком.

Вот, говорит, Наука Стихотворства [435], когда начнем урок?

Урок?… садись!… и слушал я с терпением и смехом,

Как с важностью глубокой на челе он толковал цезуру и гекзаметр и альцеический [436] глупейший свой размер.

Я обещал ему твердить все наизусть; а между тем просил на завтра же задать предмет для описанья в стихах ямбических; и хитро речь склонил к Сицилии роскошной.

Он не заметил сети, и сам мне предложил Сицилию воспеть.

Вот, на другой же день являюсь с торжеством я пред наставника как ученик успешный.

Читаю третью песнь моей Сицилиады [437]… Ты знаешь сам, Назон, как хороша она!

Что ж, думаешь, Гораций мой плаксивый? Не понял красоты! и вздумал мне мои высчитывать ошибки!…

А, друг! ты хлопаешь ушами,

Так отправляйся же с своей наукою в деревню! Учись сперва, потом учи других!

Ты дал урок не одному ему.

Ну, а Табулл?… певец любовных дел Сюльпиции с Церинтом, как нравится тебе?… а мне так жаль его!…

Недаром он свои елегии заслюнил: мне кажется, ему Церинт из дружбы позволил сесть в ногах и списывать с натуры восторги страстные свои!…

(смеется)

Постой… прекрасно!… эпиграмма!…

Я, как Метида [438]вдруг рожаю головой вооруженную Минерву – Эпиграмму!

Ну, начинай, Назон!

(развертывает свиток)

Что, не Искусство ли любить [439] ?

О, нет, Искусство ненавидеть, трагедия.

Трагедия!… прекрасно! мы с тобой как будто сговорились!… и я трагедию недавно кончил и, отдохнув, тебе намерен прочитать.

Названье как?

Медея [440] .

Как?… Медея?… Назон, ты, верно, знал, что я пишу Медею… и подшутить желаешь надо мной!

Невыгодно шутить мне над тобой!… Кто ж виноват, что Мельпомена [441]внушила кесарю и мне одну и ту же мысль!

Так ты не знал, что я пишу Медею?

Я только знал одно, что Август – император и долг его писать законы Риму!

Не хочешь ли и ты давать законы мне?… Но полно, в стороне оставим сердце, рассудок нас с тобою примирит…

Но если ты без всякой цели свою Медею написал, то ты легко мне это и докажешь.

(хлопает в ладони; являются слуги)

Курильницу, и с жертвенным пылающим огнем!

Дай свиток свой!

Зачем?

(вносят курильницу)

На жертву дружбе. Я состязаться с Еврипидом… [442]один хочу!