Витольд Гомбрович - Космос

Он встал, поклонился и запел:

Еще раз поклонился и сел. – Мне не на что жаловаться, я получил кое-что от жизни, а то, что другие больше, тут уж ничего не поделаешь, впрочем, кто его знает, каждый привирает, похваляется, что он с той, он с другой, а на самом деле одно убожество, возвращается домой, садится, снимает свои ботинки и ложится в кровать сам с собой, так зачем же столько болтовни, я, по крайней мере, могу, как вы знаете, настолько сосредоточиться, что доставлю сам себе маленькие, мимолетные наслажденьица, и не только эротические, можно, к примеру, забавляться, как паша, шариками из хлеба или протирать пенсне, я этим два года занимался, они мне мозги сушат семейными делами, работой, деньгами, политикой, а я себе пенсне… так я и говорю, что же я хотел? ага, вы понятия не имеете, как человек растет от таких мелочей, просто невероятно, как он крепнет и развивается, зудит, скажем, у вас пятка где-то в глуши, на Волыни, так и от зуда в пятке можно получить немного удовольствия, все зависит от подхода, осознания предрасположенности, сударь, ведь если мозоль может болеть, то почему тот же мозоль не может доставить удовольствие? А тыкать языком в разные щелочки зубов? Не удовольствие? Что же я хотел сказать? Эпикуреизм, или наслажденисиум, может быть двояким, primum, кабан, буйвол, лев, secundum, пчелка, мушка, ergo, [12]в большом масштабе и в малом масштабе, но если в малом, то здесь необходимы способности к микроскопированию, дозированию и правильному классифицированию, то есть разделению, ибо поедание карамельки можно разделить на несколько этапов: primum, обнюхивание, secundum, облизывание, tercium, отправление в рот, quartum, забавы с языком и слюной, quintum, выплевывание на ладонь и разглядывание, sextum, разгрызание с помощью зубов, я пока остановлюсь только на этих этапах, но, как вы видите, можно обойтись и без дансингов, шампанского, ужинов, икры, декольтесов, фру-фру, чулочек, трусиков, бюстиков, нервотрепки, щекотки, хи-хи-хи да ой-ё-ёй, что вы, как вы смеете, хи-хи-хи, ха-ха-ха, ох-ох-ох, их-их, и с хомутом. А я сижу себе за ужином, с семьей беседую, с жильцами и потихоньку-полегоньку наскребаю себе парижского шантана. Поймай-ка меня! Хе-хе-хе, не поймаешь! Вся штука заключается в определенного рода внутренней концентрации усладно-сладостной и пышной с опахалами и плюмажами в духе султана Селима Великолепного. Важны залпы артиллерии. А также колокольный звон.

Он встал, поклонился и запел:

Еще раз поклонился. Сел.

– Вы, наверное, думаете, Леонус-психо-патус?

– Некоторым образом.

– Конечно, думайте-думайте, легче будет. Я сам слегка сумасшедшим прикидываюсь, чтобы легче было. Без этого стало бы слишком тяжело. Вы любите удовольствия?

– Люблю.

– Ну, видите, паночек, мы и договорились. Дело-то простое. Человек любит… что? Любит. Любциум. Любусиумберг.

– Берг.

– Что?

– Берг!

– Как это?

– Берг.

– Хватит! Хватит! Не…

– Берг!

– Ха-ха-ха, вы меня забемберговали; вы тот еще тихоня! Кто бы мог подумать! Вы бергберговец. Бергумберг! Гони! Во всю мочь! Гайда! Гайдасиумберг!

Я смотрел на землю – снова рассматривал землю, с травинками… с камешками-комочками… Сколько же миллиардов!

– Полизать!

– Что?

– Полизать, говорю, полизусиумберг… или плюнуть!

– Что это вы? Что вы? – закричал я.

Луг. Деревья. Бревно. Стечение обстоятельств. Случайность. Без паники! Случайность, что он об этом «плевке»… ведь не в губы… Спокойно! Не обо мне речь!

– Сегодня праздник ночью.

– Какой?

– Сегодня паломничество.

– Вы очень набожны, – заметил я, а он посмотрел на меня с той же странной тоской, что и раньше, и сказал пылко, но смиренно:

– Как же не быть мне набожным, ведь набожность есть аб-со-лют-ная, не-у-мо-ли-мая необходимость, и самому ничтожному из удовольствий не обойтись без набожности, ой, что это я, сам не знаю, я иногда теряюсь, как в величайшем из монастырей, но вы же понимаете, что это завет и месса святого наслажденья моего, аминь, аминь, аминь.

Встал. Поклонился. Продекламировал:

– Ite, missa est!

Еще раз поклонился. Сел. – Весь цимес в том, – объяснил он деловито, – что Леось Войтысовец за всю свою обыденную жизнь один лишь раз познал блаженство, но абсолютное, сказал бы я… и это было двадцать семь лет назад с кухаркою из этого приюта. Двадцать семь лет назад. Годовщина. Пусть и неполная, до полной не хватает трех дней и месяца. Так вот, – наклонился он ко мне, – они уверены, что я их затащил сюда, чтоб любоваться видами. А я их для паломничества к месту, где с той кухаркою… двадцать семь лет назад, до годовщины не хватает трех дней и месяца… Паломничество. Жена, ребенок, зять и ксендз, Люлюси и Толюси – все на паломничество к месту наслажденья, к берг бергум и усладусберг, и я к полуночи их вбембергую под тот камень, где я тогда с ней берг бергум берг и в берг! Пусть поучаствуют! Паломничествобергум к усладусберг, ха-ха, они не знают! Вы знаете.