Николай Лесков - Божедомы

– А, это ты, брат, здесь, Варнава Васильич! – заговорил к нему ласково дьякон. – Ведь лампопό-то какое! Ах ты, прах тебя возьми совсем-навсем! Пойдем его вдвоем вздуем сейчас!

– Нет, уж что!.. – протянул кое-как Омнепотенский.

– Отчего?

– Да у меня… смерть болова голит.

– Ну, “болова голит”… Опять начал: “Лимона Ивановна, позвольте мне матренчика”. Иди, – ничего, пройдет голова.

– Нет; что ж это… кулачное право… Я не хочу драться.

– Да что он тебе такое сказал обидное?

– Этого нельзя говорить.

– Отчего же нельзя?

– Нельзя, потому что… вы теперь на него сердиты и вы… можете это рассказать кому-нибудь.

– Ну так что ж? Да, если он чему дрянному тебя учил, так отчего же этого и не рассказать?

– После… худые… худебствия… худые последствия это может иметь, – выговорил наконец Омнепотенский.

В это время, прежде чем Ахилла собрался ответить, в садовую калитку со двора взошел сам акцизный чиновник Бизюкин и, посмотрев на Ахиллу и на Омнепотенского, проговорил:

– Ну, ну, однако, вы, ребята, нарезались.

– Нарезались, – отвечал Ахилла, – да, брат, нарезались, могу сказать.

– Чем это вы? – запытал Бизюкин.

– Лампопό, брат, нас угощали. Иди туда, в беседку – там еще и на твою долю осталось.

– Осталось? – шутливо переспросил Бизюкин.

– Будет, будет, – на всех хватит.

– А вы, Варнава Васильич, что же все молчите?

– Извините, – отвечал, робко кланяясь Бизюкину, Варнава. – А что?

– Знакό лицомое, а где вас помнил, не увижу, – заплетая языком, пролепетал Варнава.

– Ну, брат, налимонился, – ответил Бизюкин, хлопнув рукою по плечу Варнаву и непосредственно затем спросил Ахиллу:

– А где же моя жена?

– Жена? А там она, в беседке.

– Что же, ее одну оставили?

– Да на что же мы ей? У них там лампопό идет.

– Да что вы помешались все, что ли, на этом лампопό? У кого, у них? С кем же она там?

– Она? Да там с ней Термосёсов.

Бизюкин без дальнейших рассуждений с приятной улыбкой на лице отправился к беседке, а Ахилла, нежно обняв рукою за талию Варнаву, повел его вон из саду.

Бизюкин не взошел в беседку, потому что в то самое время, когда он ступил ногой на первую ступеньку, дверь беседки быстро распахнулась и оттуда навстречу ему выскочила Данка, красная, с расширенными зрачками глаз и помятой прической. При виде мужа, она остановилась, закрыла руками лицо и вскрикнула:

– Ах!

– Чего ты, Дана? – спросил ее участливо муж.

– Не говори! ничего не говори!.. я все скажу… – пролепетала Данка.

– Ты взволнована.

– Нет, – отвечала она и, быстро сделав пять или шесть шагов до первой скамейки, опустилась и села.

В эту минуту из беседки вышел Термосёсов. Он, нимало не смущаясь, протянул Бизюкину обе руки и сказал:

– Здорово! Какой ты молодчина стал и как устроился! Хвалю! весьма хвалю! А более всего знаешь, что хвалю и что должен похвалить? Отгадай? Жену твою я хвалю! Это, брат, просто прелесть, сюпер, манифик и экселян! [27]

– Скажи, пожалуй, как она тебе понравилась! – весело проговорил Бизюкин, пожимая руку Термосёсова.

Термосёсов поцеловал кончики своих пальцев и добавил:

– Да, брат, уж это истинно: “Такая барыня не вздор в наш век болезненный и хилый”.

– Дана, послушай, пожалуйста, как он тебя хвалит, – взывал к жене Бизюкин. – Слышишь, Данушка, он от тебя без ума, а ты… чего ты так?..

Он посмотрел на жену повнимательнее и заметил, что она тупит вниз глаза и словно грибов в траве высматривает. Она теперь хотя была уж вовсе и не так расстроена, как минуту тому назад, но все-таки ее еще одолевало смущение. Заметив, однако, что на нее смотрят, она поправилась, поободрилась и хоть не смела взглянуть на Термосёсова, но все-таки отвечала мужу:

– Я ничего. Что ты на меня сочиняешь?

– А ничего, так и давай пить чай. Я бы с дороги охотно напился.

Бизюкин, Термосёсов и Данка отправились в дом с тем, чтобы заказать себе утренний чай, и хотели прихватить с собою Ахиллу и Омнепотенского, о которых им напомнил Термосёсов и которых тот же Термосёсов тщательно старался отыскивать по саду, но ни Ахиллы, ни Омнепотенского в саду не оказалось, и Бизюкин, заглянувши из калитки на улицу, увидел, что дьякон и учитель быстро подходят к повороту и притом идут так дружественно, как они, по их отношениям друг с другом, давно не ходили.

Ахилла все вел под руку сильно покачивавшегося Омнепотенского и даже поправил ему на голове своей рукой сбившуюся шапку.

Так он его бережно доставил домой и сдал его с рук на руки его удивленной матери, а сам отправился домой, сел у открытого окна и, разбудив свою услужающую Эсперансу, велел ей прикладывать себе на образовавшуюся опухоль на затылке медные пятаки. Пятаков уложилось целых пять штук.