Николай Лесков - Божедомы

И с этим мы уходим; сцена остается темною, и на ней у столбов одни бесчестные, – заключил Термосёсов и вдруг, быстро поднявшись, взял Омнепотенского за плечи и сказал:

– Ну так приноси сейчас сюда бумагу и пиши.

– Что писать? – осведомился Омнепотенский.

– Приноси: я скажу тогда. Пойди-ка сюда в уголок!

– Вот что напишешь, – заговорил он на ухо Омнепотенскому. – Все, что видел и что слышал от этого Туганова и от попа, все изобрази и пошли.

– Куда? – осведомился, широко раскрывая от удивления свои глаза, Омнепотенский. Термосёсов ему шепнул.

– Что вы? Что вы это? – громко заговорил, отчаянно замахав руками, Омнепотенский.

– Да ведь ты их ненавидишь! – заговорил громко и Термосёсов.

– Ну так что ж такое!

– Ну и режь их.

– Да; но позвольте… я не подлец, чтоб…

– Что тако-ое? Ты не подлец?.. Так, стало быть, я у тебя выхожу подлец! – азартно вскрикнул Термосёсов.

– Я этого не сказал… – торопливо заговорил Омнепотенский, – я только сказал…

– Пошел вон! – перебил его, показывая рукою на двери, Термосёсов.

– Я только сказал…

– Пошел вон!

– Вы меня позвали, а я и сам не хотел идти… вы меня зазвали на лампопό…

– Да!.. Ну так вот тебе и лампопό! – ответил Термосёсов, давая Омнепотенскому страшнейшую затрещину по затылку.

– Я говорю, что я не доносчик, – пролепетал в своем полете к двери Омнепотенский.

– Ладно! Ступай-ка прогуляйся, – сказал вслед ему Термосёсов и запер за ним дверь.

Смотревший на всю эту сцену Ахилла неудержимо расхохотался.

– Чего это ты? – спросил его, садясь за стол, Термосёсов.

– Да, брат, уж это лампопό! Могу сказать, что лампопό.

– Ну а с тобой давай петь.

– Я петь люблю, – отвечал дьякон.

Термосёсов чокнулся с Ахиллою рюмками и, сказав “валяй”, – запел на голос солдатской песни:

– Ну валяй теперь вместе; – и они пропели второй раз, но Ахилла вместо “чистых сердец” ошибся и сказал: “от своих святых колец”.

– “Сердец”, – крикнул ему гневно Термосёсов.

– Не все равно, колец?

– Каких колец?

– Ну, подлец, – пошутил Ахилла.

– Каких подлец? Ты что это, тоже?.. Как ты это смеешь говорить? А знаешь, я тебя за это… тоже этаким лампопό угощу?

Добродушный Ахилла думал, что Термосёсов с ним шутит и хотел взять и поднять Термосёсова на руки. Но Термосёсов в это самое мгновение неожиданно закатил ему под самое сердце такого бокса, что Ахилла отошел в угол и сказал:

– Ну, однако ж, ты свинья. Я тебе в шутку, а ты за что же дерешься?

– Да ты, скотина, знаешь ли, за кого ты эту песню пел? – гневно спросил Термосёсов.

– Почему я могу это знать? – отвечал весьма резонабельно Ахилла.

– Так вот, вперед знай: это про Некрасова пето “Николаша наш отец“ – это про Некрасова песня. А ты, небось, думал черт знает про кого? Ну вот теперь будешь знать, про кого. Хочешь если петь и пить, напиши сейчас, что я тебе стану говорить.

– Да я тебе что же за писарь такой?

– Писарь? Не писарь, а ты говорил, что тебе попова политика осточертела?

– Ну говорил.

– А напишешь штуку, и не будет попа.

– Да ты что же это такое говоришь? – вопросил, широко раскрывая глаза, Ахилла.

Он в самом деле ничего не понимал, куда это идет и к чему клонится, и простодушно продолжал:

– Это от лихорадки симпатию пишут, а ты что?

– Что? Вот что, – проговорил Термосёсов, убедясь в несоответственности Ахиллы для его планов, и вдруг, взяв со стола шляпу Ахиллы, бросил ее к порогу.

Ахилла молча посмотрел на Термосёсова и, подойдя к своей шляпе, нагнулся, чтобы поднять ее, но в это же мгновение получил такой оглушительный удар по затылку и толчок в спину, что вылетел за дверь и упал на дорожку.

Подняв голову, он увидел на дверях, из которых его вышвырнули, Термосёсова, который погрозил ему короткою деревянною лопатою, что стояла забытая в беседке, и затем скрылся внутрь беседки и звонко щелкнул за собою задвижкою двери.

Термосёсов остался с Данкою наедине. Неудачно заиграв сегодня на Варнаве и Ахилле, он решил утешить себя немедленной удачей в любви. Данка почувствовала это, затрепетала, и на этот раз совершенно недаром.

Ахилла едва отыскал свою палку, которую вслед за ним вышвырнул ему из беседки Термосёсов. Отыскивая в кустах эту палку, он с тем вместе отыскал здесь и Варнаву, который сидел в отупении под кустом на земле и хлопал посоловевшими и испуганными глазами.