Уильям Фолкнер - Сарторис

– А что они сделали? Неужели они не могут найти человека, который бы взял у них деньги?

– Тут, сэр, дело вот какое, – пояснил Саймон. – Тут как-то все не так. Видите ли, они собирали деньги на постройку церкви вместо той, которая сгорела, и когда они эти деньги собрали, они отдали их мне – потому как я состою членом церковного совета и принадлежу к самому знатному семейству в округе. Это было еще на прошлое рождество, а теперь они требуют деньги обратно.

– Странно, – сказал старый Баярд.

– Да, сэр, – с готовностью согласился Саймон, – Вот и мне тоже так показалось.

– Ну, что ж, раз они так настаивают, отдай им эти деньги, и дело с концом.

– В том-то и загвоздка, – доверительным тоном сообщил Саймон и, вновь повернув голову, тихо и мелодраматично взорвал свою бомбу: – Денег-то ведь этих нет.

– Черт побери, так я и знал, – отвечал старый Ба-ярд, мигом утратив свой легкомысленный тон. – Где же они?

– Я их дал взаймы. – Саймон все еще говорил доверительным тоном, с видом человека, неприятно удивленного непроходимой людскою тупостью. – А теперь эти черномазые говорят, будто я их украл.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что взял на хранение чужие деньги, а потом одолжил их кому-то другому?

– Но ведь вы же это каждый день делаете, – отвечал Саймон. – Это же ваш бизнес – деньги одалживать.

Старый Баярд яростно фыркнул.

– Немедленно забери деньги и верни их этим черномазым, а не то угодишь в тюрьму, слышишь?

– Вы рассуждаете так же, как эти нахальные городские черномазые, – обиженно возразил Саймон. – Но ведь эти деньги отданы взаймы, – напомнил он хозяину.

– Забери их обратно. Разве ты не получил под них никакого обеспечения?

– Чего?

– Чего-нибудь, имеющего ту же стоимость, чтобы держать у себя, пока эти деньги не выплатят обратно.

– Да, сэр, это я получил. – Саймон усмехнулся елейным, сатирическим, благодушным, полным невысказанных намеков смешком. – Да, сэр, это я получил, как не получить. Только я не знал, что оно обеспечение называется. Нет, сэр, не знал.

– Ты что же, отдал эти деньги какой-нибудь черномазой красотке? – настаивал старый Баярд.

– Дело было так, сэр… – начал Саймон, но собеседник тут же его перебил:

– Ах ты, черт тебя возьми! И теперь ты хочешь, чтоб я заплатил эти деньги? Сколько их там было?

– Я точно не помню. Эти черномазые говорят, будто там было не то семьдесят, не то девяносто долларов. Только вы им не верьте. Дайте им сколько, по-вашему, надо, они и успокоятся.

– Будь я проклят, если я им дам хоть что-нибудь. Пусть вытрясут эти деньги из твоей никчемной шкуры или отправят тебя в тюрьму – как им заблагорассудится, но будь я проклят, если я им хоть единый цент заплачу.

– Что вы, полковник,: да неужто вы допустите, чтобы эти городские черномазые обвинили члена вашего семейства в воровстве?

– Погоняй! – завопил старый Баярд.

Саймон повернулся на сиденье, гикнул на лошадей и поехал дальше, направив сигару под немыслимым углом к полям своего цилиндра, широко расставив локти, лихо размахивая хлыстом и то и дело бросая снисходительные, полные презрения взгляды на черномазых, работавших на хлопковых полях.

Старик Фолз закрыл крышкой жестянку с мазью, аккуратно протер ее тряпкой, опустился на колени возле холодного камина и поднес к тряпке спичку.

– Не иначе как эти доктора все твердят, что оно вас прикончит? – полюбопытствовал он.

Старый Баярд вытянул ноги на каминную решетку, поднес спичку к сигаре, и от спички в глазах его заплясали два веселых огонька. Он выбросил спичку и усмехнулся.

Старик Фолз смотрел, как пламя лениво охватывает тряпку и столбик едкого желтоватого дыма курчавится в неподвижном воздухе.

– Человек должен иной раз для своего же блага подойти да и плюнуть прямо в лицо погибели. Он должен вроде бы навострить самого себя, ну как топор на точиле, – сказал он, сидя на корточках перед завитками едкого дыма, словно совершая какой-то языческий ритуал в миниатюре. – Если человек иной раз глянет погибели прямо в лицо, она его не тронет, пока не придет его час. Погибель, она любит ножом в спину пырнуть.

– Что? – спросил старый Баярд.

Старик Фолз поднялся и аккуратно стряхнул с колен пыль.

– Погибель – она как всякий трус, – прокричал он. – Она не тронет того, кто ей прямо в глаза смотрит, лишь бы он не подходил к ней слишком близко. Родитель ваш это знал. Он стоял в дверях лавки в тот день, когда эти два саквояжника-янки [65]в семьдесят втором году привели черномазых голосовать. Стоял там в своем двубортном сюртуке и в касторовой шляпе, когда все остальные уже ушли, скрестил руки и смотрел, как эти два миссурийца тащили черномазых по дороге к той самой лавке, стоял прямо в дверях, а те два саквояжника засунули руки в карманы и все пятились да пятились назад, пока совсем не отошли от черномазых, и ругали его, на чем свет стоит. А он себе все стоял – вот таким вот манером.