Уильям Фолкнер - Сарторис

– О чем-то, что он везет с собой, – отвечала Нарцисса, и на ее безмятежном лице мелькнула какая-то нежная досада. – Хорес никогда не умел ясно выражать свои мысли на расстоянии. – Она снова задумалась, устремив взор в зеленый туннель улицы, обсаженной дубами и вязами, сквозь которые полоса той тигровой шкурой разливался солнечный свет. – Как вы думаете, может, он взял на воспитание какую-нибудь военную сиротку?

– Военную сиротку… – повторила мисс Дженни. – Уж скорее маму военной сиротки.

Из-за угла дома показался Саймон. Вытирая рукою рот и волоча ноги, он плелся по газону. Неизменной сигары не было видно.

– Ну, что вы, – быстро возразила Нарцисса, и впрямь серьезно озабоченная. – Неужели вы думаете, что он на это– способен? Нет, нет, Хорес не мог так поступить. Он никогда ничего не делает, не посоветовавшись со мной. Он бы мне написал, обязательно написал бы. Вы же знаете, что это совсем не похоже на Хореса. Сделать такую глупость!

– Гм, гм, – прогудела мисс Дженни в свой горбатый норманнский нос. – Простачок Хорес, который со своим доверчивым видом бродит среди всех этих европейских юбок, которые так изголодались по мужчинам. Он даже и сам не поймет, что попался на удочку, тем более на иностранном языке. Держу пари, что в каждом городе, где он прожил больше недели, его квартирная хозяйка или еще какая-нибудь особа женского пола оставляла ему еду на плите, когда он опаздывал к ужину, или обделяла сахаром других мужчин, чтобы дать ему кофе послаще. Некоторые мужчины рождаются на свет именно для того, чтобы какая-нибудь женщина ради них превращалась в половик, точно так же как некоторые мужчины уже от рождения рогоносцы… Сколько вам лет?

– Все еще двадцать шесть, мисс Дженни, – невозмутимо отвечала Нарцисса.

Саймон отвязал лошадей и стоял возле экипажа в позе, специально предназначенной для мисс Дженни. Для банка у него была другая поза, эта же была исполнена галантной и покровительственной почтительности. Мисс Дженни внимательно посмотрела в безмятежно кроткое лицо своей собеседницы.

– Почему бы вам не выйти замуж, чтобы дать этому младенцу возможность некоторое время пожить самостоятельно? Помяните мое слово – не пройдет и полгода, как какая-нибудь чужая женщина начнет из кожи вон лезть ради великой чести не дать ему промочить ноги, а про вас он даже и не вспомнит.

– Я обещала маме, – спокойно и без всякой обиды отозвалась Нарцисса. – Я только не понимаю, почему он не мог послать вразумительную телеграмму.

– Да… – Мисс Дженни повернулась к своему экипажу. – Может, это и вправду всего лишь военная сиротка, – сказала она, но заявление это прозвучало отнюдь не утешительно.

– Так или иначе, это скоро выяснится, – согласилась ее собеседница и, подойдя к маленькому автомобилю, стоявшему возле тротуара, открыла дверцу. Мисс Дженни села в коляску. Саймон взгромоздился на козлы и взял в руки вожжи.

– Если узнаете что-нибудь новое, сообщите, – сказала мисс Дженни, когда коляска тронулась. – И приезжайте за цветами, когда они вам понадобятся.

– Спасибо. До свидания.

– Трогай, Саймон.

Коляска опять покатилась вперед, и Саймон опять держал свою новость про себя до тех пор, пока они не выехали из города.

– Мистер Баярд приехал, – заметил он тем же небрежным тоном, что и раньше.

– Где он? – встрепенулась мисс Дженни.

– Он еще домой не приходил, – отвечал Саймон. – Я думаю, он на кладбище пошел.

– Чушь, – отрезала мисс Дженни. – Сарторисы больше одного раза в жизни на кладбище не бывают. А полковник знает, что он приехал?

– Да, мэм. Я ему сказал, но, по-моему, он не поверил, что я правду говорю.

– Значит, кроме тебя его никто не видел?

– Я и сам его не видел, – признался Саймон. – Путевой обходчик видел, как он с поезда соскочил, и он сказал…

– Несчастный черномазый идиот! – возмутилась мисс Дженни. – И ты всю эту чушь выболтал Баярду? Умней ты ничего не придумал?

– Так ведь обходчик его видел, – упрямо твердил Саймон. – Не мог же он обознаться.

– Где ж он в таком случае?

– Может, на кладбище пошел, – снова предположил Саймон.

– Погоняй!

Мисс Дженни нашла племянника в кабинете в обществе двух легавых собак. По стенам стояли шкафы с рядами толстых юридических фолиантов, переплетенных в серовато-коричневую телячью кожу, которые собирали пыль и навевали унылые, ничем не нарушаемые размышления; были там и всевозможные исторические романы (в частности, весь Дюма, сочинения коего том за томом в неуклонной последовательности составляли теперь единственное чтение Баярда, и один том всегда лежал на ночном столике возле его кровати), и, наконец, куча всякого хлама – пакетики семян, ржавые шпоры, мундштуки и пряжки от сбруи, брошюры о болезнях растений и животных, затейливые табакерки, которые ему дарили по случаю различных юбилеев и которыми он никогда не пользовался, странные обломки камней, сушеные стручки и корни – все это было собрано в разное время и при разных обстоятельствах, давно улетучившихся у него из памяти, но все равно продолжало храниться. В комнату выходила огромная, запертая на висячий замок кладовая; посередине стоял большой стол, заваленный предметами еще более непонятного назначения, запертое бюро с крышкой на роликах (Баярд был буквально помешан на замках и ключах), диван и три больших кожаных кресла. Эту комнату всегда называли кабинетом, и теперь Баярд сидел там все еще в сапогах для верховой езды и в шляпе и наливал кукурузное виски из маленького пузатого бочонка в графин с серебряной пробкой, а обе собаки с величавой серьезностью на него смотрели.