Илья Штемлер - Архив

Молодой человек пытался что-то произнести, но вяло, с мягкой улыбкой.

— Что вам так весело, Евгений Федорович? — сурово укорил Мирошук. — Серьезный разговор, понимаете. Поставили под сомнение служебное соответствие многих сотрудников… А тут хаханьки какие-то. Нехорошо… Вот, товарищ из управления, Александр Авенирович Шелкопрядов, смотрит на вас с удивлением, — он уважительно кивнул на соседа. Тот важно молчал, распустив щеки, показывая всем своим видом, что и вправду весьма удивлен.

А улыбка Колесникова плавала над возбужденными лицами. Еще сегодня утром он настраивался на решительный лад. Знал, что его заставят выступить, объяснить письмо, свою претензию. Готовился к этому, придумывал… И все полетело кувырком, потеряло смысл, растворилось в памяти, как исчезают далекие контуры в густеющем тумане, оставляя лишь лоскутки мыслей. Он многого не знал о себе. Жизненные невзгоды Колесникова, неустроенность и одиночество, все-все, что взращивало протест и бунт, вдруг развалилось от его пребывания в комнате Нины Чемодановой, словно от мощного землетрясения…

Он стоял на трибуне, подтверждал содержание письма, которое по требованию собрания огласил этот Шелкопрядов, и улыбался своим сокровенным мыслям. Испытывая одно желание — поскорее закончить все это, выскочить на улицу, дождаться на углу Нину и пойти рядом с ней…

А эту улыбку сидящие в зале принимали как насмешку над собой, и злились, и кричали ему всякие гадости. Даже те, кто был на его стороне.

— Если вам, Евгений Федорович, нечего сказать, — недовольно проговорил Мирошук, — так и не надо было затевать сыр-бор. У нас и без того хватает забот.

В другом состоянии Колесников мог бы догадаться, чем вызвано недовольство директора.

Тот, перед самым собранием, отвел Колесникова в сторону и дал понять, что Колесников, выступая на собрании, должен говорить о тяжелой обстановке в отделе хранения, связанной с диктаторскими замашками начальницы, Софьи Кондратьевны Тимофеевой. Вспомнить историю с сундуком. А он, как директор, его поддержит. Действительно, почему нельзя создать новый фонд, связанный с деятельностью художников-нонконформистов?

Но Колесников молчал, слушая директора вполуха. И вообще, катитесь все к черту. После того, как он расстался с Ниной, он никого не хотел видеть, забрался в хранилище и провел там все время до собрания, в одиночестве и покое, погруженный в радужные грезы…

А зал уже остывал к Колесникову. Интерес, вызванный его эпатажем, растворился в легкомыслии его улыбки. Люди пришли на бой быков, а им подносили тараканьи бега. Ну его к бесу, пусть убирается с трибуны. Второй вопрос повестки собрания касался Гальперина. А в чем суть, толком никто не знал, но сама фамилия известного в их кругу человека подогревала интерес.

— Освободи трибуну! — в голос кричали Колесникову из зала. — Ненормальный! Хватит паясничать.

Порученец Шелкопрядов поднялся с места, тяжело оперся на короткие руки.

— Товарищи! Не так все просто. Надо разобраться с Колесниковым. Полагаю, или он должен принести извинения помянутым в письме людям, и мы зафиксируем это протоколом, или… Признаться, я обескуражен его странным сейчас поведением.

Колесников увидел, как Чемоданова поднялась со своего места. С брезгливым выражением лица. И, повертев у виска пальцем, стала пробираться между рядами к выходу. Презрительный жест кольнул Колесникова в сердце. Он не только испугался, обида стянула дыхание. Как она не могла сейчас его понять? Значит, не поверила словам, которые он тогда говорил, в ее комнате? О давней своей любви к ней, о длинных ночах, заполненных мечтами о ней… Значит, не поверила и уходит с презрением к нему.

— Извините! — отчаянно выкрикнул Колесников. — Нина Васильевна! Куда вы?! — словно они были одни в этом помещении.

Чемоданова в растерянности остановилась. Такого дерзкого окрика она не ожидала. И все в зале посмотрели на нее в недоумении…

Да не намерен ли он поведать собранию о том, что между ними стряслось, в ужасе подумала Чемоданова. От такого мальчишки всего можно ожидать. Мысль эта словно парализовала Чемоданову. Она замерла в неудобной позе между спинкой стула и чьим-то коленями.

— Да пройдите, наконец, Нина Васильевна, — услышала Чемоданова грубый шепот. — Торчите перед лицом. Или сядьте.

Чемоданова повернула голову и увидела Таю. Ее остренький побелевший носик и два яростных зеленых глаза под сбитой челкой. Грубый тон девушки содержал в себе гораздо больше смысла, чем требование, выраженное в словах. И уязвил Чемоданову. Казалось, она слышала осуждение со стороны всех, кто сидел вокруг. Ей захотелось высечь эту девчонку, даже если при этом сама покажется смешной.