Илья Штемлер - Архив

— Как-как… Тот профессор из Куйбышева все нервы вымотал. Пообещал жаловаться директору. А назавтра приходит тихий, умиротворенный. Берет из ячейки заказы, отправляется в зал, работает. Девочки заинтересовались такой переменой. А когда тот вернул документы, просмотрели внимательно заявку… Я так это не оставлю.

— Есть возможность бросить камешек в Софочку? — не удержалась Чемоданова.

— А ты думала! Она всюду нас поносит, а мы молчи? — взвилась Шереметьева. — Тоже мне, хозяйка архива. И все ее боятся, уму непостижимо, — накачивала себя Шереметьева. — Нашла себе прикрытие и распоясалась.

— Прикрытие? — Чемоданова прекрасно знала, кого имеет в виду Шереметьева.

— Гальперин! Твой любимый Илья Борисович… Он за Софочку костьми ляжет… Слушай?! — осененно воскликнула Шереметьева. — А может, у них между собой… а?

— У кого? У Софочки с Гальпериным? Ты в своем уме?!

— А что? Не смотри, что у Гальперина одышка. Такой, знаешь… как паровоз. Живет же у него та аспирантка? Что в дочки ему годится.

Чемоданова натянуто улыбнулась. Злые липкие слова Шереметьевой ее обескуражили, она знала свою начальницу разной, но такой видела нечасто. Шереметьева сидела с красным лицом, голос звучал резко, категорично. А ведь не прошло и нескольких минут, как он звучал со слезой. Казалось, вот-вот она сорвется на истерический вопль. Обычно аккуратные крашеные волосы сбились, пудра на лице скаталась струпьями…

— Настя… где твоя брошь? — проговорила Чемоданова.

Шереметьева опустила глаза на грудь. Голубое платье, обычно украшенное янтарной крупной брошью, выглядело сиротливо.

— Не знаю, — шелестяще проговорила Шереметьева. — Может, потеряла. Или забыла.

— Ты? Забыла брошь?… Что случилось, Настя?

Шереметьева молчала. Скулы твердо обозначились, делая ее самоуверенное лицо каким-то бесполым — то ли женским, то ли мужским.

— Ну? — подталкивала Чемоданова.

— Нина… Виктора в Афганистан отправляют. Завтра. Он не вернется, Нина. Оттуда не возвращаются.

— Вот еще, — растерялась Чемоданова. Как-то меньше всего она ожидала подобное. Но почему? Ее Виктор, кадровый военный, майор танковых войск, человек подчиненный… Чемоданова внезапно представила их квартиру в Школьном переулке. Напасть какая-то, почему именно квартиру? Две комнаты, стесненные полированной мебелью, люстра под хрусталь, ковры, посуда. За стеклами шкафов чашки, фужеры, стопки, стаканы… И всего этого много, и все это чистое, сверкающее, нетронутое. А над всем этим постоянный, неукротимый запах — то котлет, то щей.

— Ладно тебе, Настя… Ну, пробудет там, в Афганистане, воротится, — Чемоданова пыталась отогнать наваждение.

— Возвращаются… В цинковых ящиках возвращаются, — яростно обернулась Шереметьева. — Близким даже поцеловать на прощанье не позволяют. Соседи мои — единственного сына… Так под крышку и не взглянули. Точно государственного преступника погребли. И подписку дали, что помалкивать будут. А?! Отец с матерью за день седыми стали. И у меня взяли слово, что я никому не буду болтать, настолько их застращали. Ну? Это война? А в Египте? Сколько наших ребят головы сложили, а мы все — советники да советники… «Это, дескать, египтяне гибнут, а наши советники все в укрытиях сидят, кофе пьют, не беспокойтесь». А когда те с Израилем начали заигрывать, так сразу всех советников под зад коленом, а могилы с землей сровняли, чтобы и памяти никакой не осталось в земле египетской о друзьях-советниках, — в нервном возбуждении Шереметьева сейчас припоминала все, что приходило на память. — Ненавижу! Знаешь, Нинка, как соберутся другой раз Витькины товарищи, ударят по стакану, такого наслышишься. Из первых рук, считай.

— Что ж ты раньше не рассказывала? — укоризненно вставила Чемоданова.

— Стыдно было, — угрюмо призналась Шереметьева. — Ты знаешь меня, я ведь верую, Нина, свято, во все, что мы делаем. А тут такое, язык не поворачивался!

— А теперь? Тебя коснулось, так и повернулся? — не удержалась Чемоданова, коря себя за бестактность.

Шереметьева смотрела на подругу мокрыми глазами.

— Может, обойдется, а? Нин? И так жизни не было, вспомнить нечего… В Польше жили, в город выходили группой, чтобы чего не случилось. Глаза прятали со стыда, старались помалкивать, чтобы русскую речь не услышали. Вздохнули наконец, в Молдавию перевели. Чуть витаминов набрали, приказ — в Мурманск. Это ж надо! Полгода темень, руки вытянутой не видно, полгода не уснуть, солнце в глаза. Только попривыкли, сюда перевели… Углы снимали, чужим людям в руки смотрели. Наконец получили свою крышу, обустроились как смогли. И на тебе! Отнимают отца у детей, к душманам посылают… Ну какого рожна, Нина, что Виктор там забыл?! Ребята вчера пришли, пили по-черному, один даже плакал, ей-богу. Говорит, предчувствие у меня, все, кранты! Останусь в земле афганской. Только ребенок у него родился… Ну зачем нам это? А? Скажи! — Шереметьева смотрела на Чемоданову с надеждой и ожиданием. — Двое детей. Мать, полуслепая старуха. Я, наконец… Виктор всех тянул… Ну будет он там получать свои чеки, ну купит барахло, пришлет… А если пуля? Нин, а если пуля? Или мина? Танки там щелкают, как орехи… Зачем мне все это?… Ты когда-нибудь думала, зачем нам эта война? Какой к черту интернациональный долг? Сами навязываем этот долг и сами же возвращаем.