Илья Штемлер - Архив

— Мне ваши собрания как барану папаха, — сержант подчинялся дивизиону, и ему действительно собрания словно барану папаха.

— Рассказывай. Как собрание, ты тут как тут, — Тамара крепила листок на доске. — Небось слушаешь, кто что говорит, потом начальству несешь.

Сержант задохнулся от обиды, а его брови на побледневшем лице точно подвели углем. Думает, если милиционер, так обязательно стукач.

— По себе судишь? — произнес Мустафаев со сдержанным достоинством.

— Служба у нас такая, — примирительно ответила Тамара и направилась к лестнице.

Эта обидная фраза на миг словно обезоружила милиционера. Что он мог ответить наглой женщине? Сержант сухо сплюнул на пол и пробормотал что-то на непонятном языке. Теперь он был красный и злой.

— Э-э… Милая, где там ваша Чемоданова запропастилась? Кликни, будь ласкова! — не удержалась Дарья Никитична вслед Тамаре.

— Ладно. Увижу — скажу, — пообещала через плечо секретарша.

— Увидит — скажет, — Дарья Никитична виновато посмотрела на милиционера, словно извиняясь, что обратилась с просьбой к такой женщине.

— Шиш она скажет, — мстил Мустафаев. — Наоборот. Скажет, что ее никто не ждет.

— Тогда, может, пропустишь? — робко попросила Дарья Никитична. — Я мигом. Найду ее и ворочусь. А? Пожалуйста. Час сижу.

— Идите! — в сердцах разрешил Мустафаев. — Идите. Пусть они не думают, что все сволочи, — сержант явно имел в виду Тамару.

Дарья Никитична с готовностью кивнула. Вмиг сползла со скамьи, сняла пальто, сложила в угол — кто его возьмет, да еще при милиционере — и заторопилась к лестнице.

— А сумку? — вспомнил милиционер. — С сумкой нельзя. Оставьте.

Дарья Никитична не стала перечить, упрятала сумку под пальто, отошла и несколько раз оглянулась, не бросается ли сумка в глаза?

— Спросите отдел использования! — вдогонку проговорил милиционер. — Третий этаж. Шестая комната.

Бабка Варгасова кивнула, не пропадет, спросит.

Одолев второй этаж, она малость притомилась. Постояла на площадке, перевела дух, огляделась. Стены были увешаны плакатами. И насчет происков империализма, и насчет счастливой жизни детей, и насчет хранения денег в сберкассах… С Доски почета на Дарью Никитичну смотрело штук десять фотографий. «Вот ты где, — подумала она и поздоровалась с Чемодановой, которая висела слева, в нижнем углу. — В почете висишь, а документ выдать не можешь», — с укоризной еще подумала старуха.

Постояла немного, собралась с духом и поползла на следующий этаж, цепляясь за перила.

Рабочий коридор встретил ее недвижным душным воздухом. Без окон, освещенный холодным светом люминесцентных трубок, он теснил прохожую часть множеством стенных шкафов. И конца им не было. За каждым шкафом, впритык, начинался новый, еще побольше предыдущего. И хотя бы одна какая-нибудь дверь…

Тишина отняла уши. Бабка испугалась. «Заблужусь тут, — думала она с растущим страхом. — Пропаду, ей-богу».

В одном месте коридор раздваивался. По какому же идти? И там и там тянулись одинаковые стены из старых корешков, покрытых бронзовым налетом.

— Люди! — прошептала Дарья Никитична. — Да где ж вы, люди?

И пошла наобум, левым рукавом. Показалось, что он более ухоженный, что ли…

Она шла, кляня Чемоданову, милиционера Мустафаева, стерву секретаршу, что раздразнила милиционера, свою горемычную судьбу, и, конечно, больше всего досталось двоюродному племяннику Будимирке… Люди сидят в тюрьмах как люди, смирно дожидаются своего часа, а этот, паскудник, надумал какую-то пакость. Ну зачем, скажите на милость, ему понадобилась родословная двоюродной тетки? Жулик он и есть жулик. Неспроста его в кутузку упекли. Халатность и ротозейство, это для дурачков причина. А она, Дарья Никитична, хорошо знает Ленькиного выкормыша Будимирку. С детства был авантюристом. Сколько раз в милицию тягали Леньку и жену его, царство им небесное, за сыночка резвого. Сызмальства тот отличался — спекулировал, проказы затевал шалые. Думали — подрастет, образумится… Ну, подрос, в гору пошел. А в какую можно пойти у нас гору, чтобы жить, как он жил?! Не за бесплатно же его из тюрьмы выпускают, передохнуть! И все равно, как одолжил у нее восемнадцать рублей шесть лет назад, до сих пор не отдает. Сам миллионщик, одного хрусталя в шкафу как у царя, а восемнадцать рублей вернуть тетке жадится, паскудник. Может, забыл? Что ему те рубли, тьфу! А напоминать как-то язык не поворачивается. Да и когда напоминать, столько лет тетку на порог не пускали, а тут — на тебе, звонят, приглашают и поручение поручают.