Илья Штемлер - Архив

Колесников хлебнул водки, словно компота. Поморщился, передернул плечами.

— Пей как человек! — возмутился Михаил. — Не позорь водку.

Колесников покачал головой и, выдохнув, сделал два больших глотка, ополовинил стакан.

— Вот! А притворялся, — радостно уличил Михаил, глядя на жуткую гримасу своего новоиспеченного родственника.

Михаил был ровесником тетки, не так давно, до отсидки, в квартире шумно справляли его сорокапятилетие, — но держался с двадцатисемилетним Колесниковым как товарищ. И подчеркивал это. Поначалу, при первом знакомстве, он еще как-то робел, особенно когда попал в комнату Колесникова, увидел его книги, картотеку… Потом освоился, привык. А сейчас вообще чувствовал превосходство, ничего, что едва закончил семилетку, зато школу прошел, этому слабогрудому фитилю и не снилось.

Колесников перевел дух. В голове поднимались теплые волны, тяжестью падали на глаза. Требовалось усилие, чтобы размежить веки. Сегодняшний день был особенно насыщен. И еще эта водка…

— Ешь больше. И сильно челюстями дави, помогает, — Михаил отхватил кусок колбасы, демонстрируя, как перехитрить хмельную дрему. — И разговаривай больше.

— Иди к себе! — по-доброму решила тетка. — А то совсем с лица сошел, устал за день в своем архиве.

— Да ладно ты, — не соглашался Михаил. — Успеет, ночь длинная. Пусть гуляет. Ты вот что, Женька, — Михаил затормошил Колесникова за плечо. — Спишь, нет?

— Нет… Сморило малость. Сейчас оклемаюсь, — промычал Колесников.

— Я тебе рассказ доложу. Хочешь? За что меня на пятнадцать суток привлекли, знаешь? То-то… Они засчитали хулиганство, а я считаю — патриотизм. Вот! — Михаил смотрел торжественно и гордо. — Поначалу все было как у людей. Вернулся я с оборота, рейс был короткий, до Ярославля. А что оттуда привезешь? Платки только, иногда. Туда еще можно свезти — колбасу, масло. Сдашь оптовикам на товарной, чтобы самому не мараться… Но я не об том… Короче! Пришел с оборота, жду такси. А они как назло будто все поразбивались… Стою. Дождик начинается, но на душе ничего, даже хорошо. Загодя опрокинули по стакану с менялой, что вагон у меня принимал в обратный рейс. Все пересчитали — наволки, простыни. Полотенцев не хватало, видать, дембеля сапоги драили да в окно повыкидали. Но я не об этом… Стопаря мы все же опрокинули. Так что настроение было, чего там на настроение валить! Словом, дождь-паскудник, а такси все нет и нет… Вдруг слышу, рядом кто-то скулит. Оборачиваюсь. Мужчина стоит. Ничего с виду, аккуратный. Вид культурный, правда, без очков… Бог, видать, меня приметил, что тому очки не дал, иначе, сам понимаешь… Словом, спрашиваю: чем ты это недоволен? Скулишь, понимаешь. Дождиком? Так это ж от бога… Нет, отвечает, всем доволен. И морду в сторону тянет. То ли учуял, что от меня стаканом несет, то ли внешность моя не привлекла. Меня чуточку взяло, но я помалкиваю, жду. Стоим. Опять он скулеж поднимает. Прислушиваюсь. Ах, едри тебя в нос — власть ругает. А при чем тут власть? Если дождик, и такси как провалились. Меня задело… Я тебе скажу, Женька, как другу — с пол-оборота завожусь, когда власть ругают. По мне — лучшей и не надо. Всегда сыт, квартира, сам увидишь. Деньги есть, слава богу, не зарплата, так пассажир бедовать не даст. Всегда поможет сколотить копейку… И вообще, в газетах прочтешь — в мире черт те что творится! А мне как у Христа за пазухой. Ну, трудности, так где их нет? У нас вот колбаса вареная — «дирижабль», в Ярославле — платки. Где одно есть, где другое, крутись, живи… Словом, власть мне эта нравится, я за нее любому… сам понимаешь. Так и сказал субчику. Он как взбрыкнет! Дескать, все тебе божья роса… Ну, меня взя-а-ало! Думаю, ну рожа, ну рожа… И не ударил его, толкнул, и то слегка. А он с копыт. И как заорет! Такой вроде гнидистый, а глотка — не передать. Я, честно, испугался, и в сторону… И тут меня за рукав какой-то активист ухватил. Кого я, Женька, не люблю, так этих активистов, мать их! Все люди как люди, а этим все надо, недаром их сажают, сук этих, по статье. Я бы их всех… Словом, тут я не выдержал, сунул кулак активисту, от души…

— А что это милиция сюда пришла, выяснять? — тетка Кира, в отличие от племянника, слушала своего нареченного внимательно. Словно впервые…

— Так я твой адресок дал, спьяна. Свой никак вспомнить не мог, представляешь? — засмеялся Михаил. — А твой когда угодно. Вот что значит любовь, — Михаил потряс за плечо осовевшего Колесникова. -

— Жень! Ты меня слушаешь? Нет? Спишь, что ли? Ладно, иди проспись.