Илья Штемлер - Архив

Колесников удивился. Не иначе как хочет кого-то заманить в гости. Скидывая кроссовки, Колесников тоскливо взглянул на телефон. Продел ноги в шлепанцы и прошел на кухню. С утра в его кастрюле оставались пельмени. Он полез в холодильник, кастрюля была на месте. Тут же мерзла непочатая бутылка водки, наверняка кого-то ждут.

— Холодильником не хлопай, голова болит, — упредила тетка и, помолчав, спросила: — Как лучше написать? Тазиком или шайкой?

Колесников пожал плечами, бросил вопросительный взгляд на тетку. Широкоплечая, в трикотажном тренировочном костюме, тетка Кира сидела словно ученица за уроками. Окрашенные в лимонный цвет волосы крутыми кольцами прятали глаза, нависали над плоским лбом, коконом обвивали кулак, что подпирал упругую щеку. А губы, пухлые, с четким красивым рисунком и капризно опущенными уголками, еще больше довершали сходство тетки с ученицей.

— Можно тазиком, можно и шайкой. Смотря в каком случае, — ответил Колесников.

Тетка поведала, что администратор бани ее невзлюбил и накатал докладную, что она якобы ударила «моющуюся» по спине из хулиганских побуждений. И тетка сейчас составляла объяснительную записку. В отделение напустили свежего пара, при котором не то что человека, собственного пупка не видно. Да, произошло столкновение, в результате которого «моющаяся» поскользнулась и расквасила себе нос. «Чем я ее задела? Такая толстая, тросами не своротишь. А тут упала и орет: «Убили!» Чем же я ее так? Тазиком, шайкой? Такая корова!»

— Тогда корытом, — посоветовал Колесников. — Мол, корыто тяжелое, в руках не удержалось.

— Верно! — обрадовалась тетка. — Верно. Не удержалось в руках. Сама поскользнулась и задела эту халду. — И она шустро побежала ручкой по бумаге.

— Мне никто не звонил? — спросил Колесников.

— Звонил. Брусницын, твой приятель. Спрашивал.

Просил позвонить.

Вот с кем Колесников не хотел сейчас разговаривать.

— Ну а больше никто?

— Кому ты нужен? Не мешай.

Колесников и сам знал, что звонить ему некому. Правда, в последнее время зачастила Тая, все задавала какие-то чепуховые вопросы по хранилищу. Он понимал, не вопросы интересовали Таю… И все же она молодец, как повернула собрание, смелая барышня, но Тая постоянно чем-то его смешила.

Спичек, как всегда, у плиты не оказалось, тетка вечно их куда-то засовывала, но у Колесникова, в спорных случаях, была своя заначка, на крыше пенала, под самым потолком, куда тетка не дотягивалась… Он зажег газ, достал из холодильника кастрюлю.

— Вижу, сегодня грядет большой праздник, — буркнул он. — Гостей ждете, мадам?

— И тебе поднесу, не спрячешься, трезвенник.

— Куда же я от вас спрячусь? — не без горечи вздохнул Колесников. — Только не очень густо для серьезной компании.

— Михаил придет, — пояснила тетка. — Он пустым не приходит.

Михаил был тот самый колченогий железнодорожник, из-за которого как-то в квартиру ввалились дознаватели из милиции.

— Пятнадцать суток оттрубил Михаил. Надо отметить, — тетка перестала писать, в нерешительности водя пером над бумагой. — Как правильно? Корыто или карыто?

— Корыто, — подсказал Колесников. — А за что его, милягу кривоногого.

— В морду дал кому-то. Чуть срок не влепили, за хулиганство, еле отмазался, — тетка взглянула на племянника из-под нависших куделей.

— Корыто, корыто, — повторил Колесников.

— Да знаю, — огрызнулась тетка. — Тебя хотела проверить, — и принялась дописывать объяснительную.

Несколько минут они молчали, занятые своим делом. Колесников не то чтобы любил пельмени, он привык к ним, как привыкают к воде, зачастую не обращая внимания на вкус. Жаль только — горчица кончилась.

Отцедив через дуршлаг, Колесников перекинул пельмени в тарелку, намереваясь уйти к себе в комнату.

— Оставайся тут, — произнесла тетка и отодвинула бумагу.

Колесников привык есть в своей комнате. Но в тоне тетки он уловил беспокойство. Да и вся она сегодня казалась какой-то непривычной.

Колесников сел, отрезал хлеб, придвинул тарелку. Пельмени скользили, увертывались от вилки, словно живые.

— Я, наверно, замуж выйду, — проговорила тетка.

Очередная пельменина выскочила из тарелки и шмякнулась чуть ли не посреди стола. Но тетка промолчала, даже засмеялась. Зубы у нее были красивые, ровные, один к одному. Единственно схожее, что она имела со своей сестрой, покойной матерью Колесникова. Вообще, тетка вся удалась в отца, второго мужа бабушки Аделаиды. Колесников помнил того человека, шумного и озабоченного старика, хоть тот и умер, когда Колесникову было лет семь.