Халлдор Лакснесс - Салка Валка

Все принялись за поиски, обшаривая берег в этот серый пасхальный день. Только к полудню люди, обследовавшие Лерурна — так называлось это место, — собрались вместе. К ним подошли другие, и вскоре те, кто обыскивал фьорд, поняли, что поиски можно прекратить. Салка Валка тоже подошла. Люди столпились вокруг серой груды на песке. На женщине было серое старенькое платье, прохудившееся под мышками и на локтях, серые чулки, полученные в подарок на прошлое рождество, разбитые башмаки из лошадиной кожи, купленные старым Эйольфуром прошлой осенью в долине за шестьдесят пять эйриров. Водоросли обвились вокруг ног. Одна рука была отброшена в сторону, синевато-белые пальцы растопырены. Другой рукой она крепко сжимала шнурки детских башмачков. Это была красивая пара ботиночек, которые она взяла с собой в вечность на случай, если встретит своего сыночка разутым. Несколько морских улиток прицепились к ее груди, как украшение. Один глаз водянисто-голубого цвета уставился в небо, словно вопрос, навсегда застывший в пасхальной ночи. Другой глаз и щека были покрыты песком. Этой стороной волна прибила женщину к берегу. Труп перевернули на спину. На лицо налипли водоросли. Кто-то снял их, и взору представился широко открытый рот с черными корешками зубов на верхних деснах. Он был забит песком. В ноздри тоже набился сырой песок. В волосы впуталась всякая всячина — мусор, улитки, но косы не расплелись. Вероятно, причесываясь накануне, она туго завязала их толстой шерстяной ниткой. Вообще волосы как-то сбились, их казалось слишком мало, и это придавало лицу необычно строгое выражение. Бесцветный глаз с опухшими веками все вопрошал и вопрошал небо, без устали, настойчиво смотрел вверх. Живые закрывают глаза мертвым, чтобы убедить себя, что те спят, хотя нет явлений, более чуждых друг другу, чем сон и смерть.

Люди окружили со всех сторон этот пасхальный цветок своего бедного берега, они откашливались, затягивались табаком, К этому всегда нужно быть готовым. Нетрудно оступиться на узкой дорожке жизни; подчас кажется, что человеческая судьба полным цветом расцветает среди морских водорослей. Одни бросаются в пучину сознательно, другие случайно, некоторые — в день своей свадьбы, другие днем-двумя позже. У тебя есть табак?

— К чему ей понадобилось брать в море такие хорошенькие ботинки? — недоумевал многодетный рыбак, внимательно разглядывая приглянувшиеся ему башмачки. — Жалко же мочить такую обувь.

— Не возьму в толк, — рассуждал другой мужчина, — почему люди без надобности бросаются в воду. Ведь на том свете ничуть не лучше, чем здесь, это-то уж всем ясно.

— Тебя бы самого столкнуть в море, — раздался из толпы возмущенный голос. Это лейтенант Тордис Сигуркарлсдоттир вступилась за покойницу.

— Сестра Сигурлина отдала тело и душу Иисусу. Разве ты способен на что-нибудь подобное, чертово отродье? Она была в жизни истинной ветвью виноградной лозы, от ствола самого Иисуса. И если бы не один негодяй из вашего брата, она не лежала бы здесь.

Мужчины переглянулись, ухмыльнулись, но не рискнули спорить с Тодой-Колодой.

— Все мы несчастные грешники, — примирительно сказал кадет Гудмундур Йоунссон. — Я прожил в поселке и в долине около пятидесяти лет, и хотя наша жизнь кажется нам подчас жалкой и незначительной, все же нельзя отрицать, что если грешная душа преклонит колена перед распятием Христа, то и здесь она находит землю обетованную.

В этот момент подошли управляющий и доктор, за ними увязался сын купца. Он, как собака, чуял, если пахло каким-либо развлечением. Доктор вежливо снял шляпу, поклонился почтительно и весело, улыбнулся всем так широко, что глаза исчезли за синевато-красными щеками. Купеческий сынок протиснулся сквозь толпу подошел к трупу, с любопытством рассматривая женскую фигуру, отчетливо выделявшуюся в плотно облегающей мокрой одежде. Раздувшееся от воды тело казалось неестественно большим и толстым. О, с какой насмешкой глядел на мертвое неподвижное тело этот юнец с блестящими кудрями и холеным лицом, свидетельствующим о полном благополучии и достатке. Он был одет в пальто, подбитое мехом, которое купил себе в Эдинбурге, возвращаясь в последний раз с отцом из Копенгагена.

— Этому дождь не страшен, — сказал кто-то из толпы.

Сын купца со знанием дела рассматривал труп со всех сторон и, видимо, получал от этого огромное удовольствие. Затем он надавил ногой живот, тело заколыхалось, и изо рта трупа показались пузыри, а потом потекла грязь.