Халлдор Лакснесс - Салка Валка

— Сальвор, когда вы не вместе, то я забываю, что она твоя мать и что она имеет ко мне какое-то отношение. Если я женюсь на твоей матери и стану твоим отчимом, я буду работать ради вас обеих, вам ведь никогда не жилось хорошо. Я позабочусь о том, чтобы тебе ничего но приходилось делать, кроме того, что тебе самой захочется, чтобы ты стала красивее всех девушек в поселке. А ты можешь такою стать. Ты и сейчас в тысячу раз лучше Аугусты Богесен.

— Пожалуйста, не сравнивай меня с ней.

Но Стейнтор продолжал:

— Если мне не суждено сделать тебя счастливой, я отправлюсь прямо в тюрьму. Подожди, не убегай, а не то я сейчас перережу себе горло и отправлюсь на тот свет ко всем чертям. Не уходи, пока я не отдам тебе эту вещичку. Она блестит в темноте. Она стоила мне восемнадцать месяцев тяжкой работы в разных морях — в холоде голоде, вони, дыму. Клянусь жизнью, порой жара в кочегарке доходила до пятидесяти градусов. Я был среди воров, собравшихся почти со всего света, убийц, обманщиков беглых преступников, бродяг, чернокожих. И всегда, во время самой тяжкой работы, среди самых отъявленных негодяев, покрытый сажей, угольной пылью, грязью голый, обожженный, избитый, обезумевший, усталый бездомный, оторванный от своей родины, родного языка, заброшенный, одинокий и с нечистой совестью, я думал о тебе. Если бы я, обессилев, свалился и умер, они бросили бы меня в топку, и никто не вспомнил бы обо мне, никто не горевал бы — ни люди, ни бог, ни дьявол. Прежде всего в моих мыслях была ты, потом мальчик и твоя мать. Но ты занимала главное место. Ты, которую я оскорбил, девочка с глубоким, удивительным голосом и с женской загадочностью в детских глазах, непонятная, как сама жизнь. Клянусь тебе, вся моя жизнь превратилась в сплошной крик, мольбу о прощении, хотя в твоих глазах я по-прежнему до сегодняшнего дня остался презренным негодяем. Ты стала гнать меня с дороги, когда я подошел к тебе, едва сдерживая рыдания. И это после всего, что я перенес. Послушай, через неделю я женюсь на твоей матери. Никогда в жизни, никогда я не прикоснусь к тебе даже мизинцем, если ты только простишь меня и будешь считать человеком, выслушаешь мою поэму и примешь от меня эту маленькую вещичку. Пошли скорее!

Лихорадочный поток слов, страстное, прерывистое дыхание смутили девочку, лишили ее привычной способности трезво оценивать действительность. Так человек неожиданно оказывается словно парализованным перед разбушевавшейся стихией. С каждым шагом страсть Стейнтора возрастала; казалось, в его просоленных венах бушевало неистовое пламя. Они уже не шли, а бежали. Он обхватил ее за талию, чтобы поддержать, помочь ей, ускорить ее бег, поддержать в случае падения. Салка задыхалась, ей не хватало воздуха. Угрызения совести и удивительная, тяжелая судьба человека, жизнь которого она держала в своих еще детских руках, перевернули ей душу. Она уже не понимала, что происходит, она только чувствовала в своей крови всеобъемлющий страх, какой бывает, когда человек остается один на один с непонятной ему вселенной. Неожиданно они оказались во дворе перед овчарней. Стейнтор выдернул гвоздь из скобы, распахнул дверь, втолкнул девочку в овчарню и закрыл за собой дверь. Овцы в испуге вскочили на ноги и сбились в кучу в дальнем углу. Стейнтор толкнул девочку вперед, перед собой — а может быть, он нес ее на руках? — и бросил па кучу душистого сена, приготовленного для утреннего корма. Он сел рядом с нею и начал читать свои стихи. Он не соблюдал пауз между строками, но это ничего не значило. Салка все равно не понимала ни единого слова. Она только слушала его голос, его дыхание, могучее, как всколыхнувшаяся бездна, ей казалось, что она сидит у края этой бездны, откуда горы, и небо, и морские волны, и человеческие судьбы кажутся одинаково туманно-загадочными. Салка дрожала с головы до ног, зубы выбивали дробь, в висках стучали молоточки, она готова была потерять сознание.

— Посмотри, — сказал он откуда-то из темноты и, схватив ее руку, холодную, влажную, поднес к ее глазам какой-то блестящий предмет. — Он сверкает даже во тьме, даже когда на него не падает свет. Этот блеск излучают страдания несчастного матроса на протяжении долгих восемнадцати месяцев, когда, напрягая последние силы у гигантских топок больших пароходов, болтаясь по чужим морям и океанам, он надеялся добиться прощения от человеческой души, перед которой трепетал и которую ценил больше всего на свете. Сейчас я надену его тебе на палец, я жил в ожидании этого момента.