Халлдор Лакснесс - Салка Валка

эту песнь часто пели моряки, а когда они пьянствовали несколько дней кряду, она не сходила у них с уст. Девочка вспомнила, как Стейнтор раз утром пел эту песню.

Между куплетами он оскорблял мать, бормоча непристойности. В эту ночь, предаваясь воспоминаниям и слушая пронзительный плач младенца, девочка испытывала невыразимую печаль. Какие только тяготы не взваливает бог на несчастную вареную рыбу, которую он решил назвать человеком и поселил на этой береговой полоске, окруженной каменными лицами гор. И в ответ на пробудившуюся в человеческой душе любовь и тоску достается только боль. Салка Валка орошала подушку горячими слезами, а сердце ее билось и трепетало от любви и ревности, самого ядовитого чувства в человеческом существе, вскормленном морскими рыбами.

Ночи, полные отчаяния, сменялись скучными, однообразными днями — школой с ее зубрежкой и надоевшими играми, вроде «Мы ходим вокруг орехового куста, орехового куста», «Йоким из Вавилона», или другими нудными играми, которые учитель позаимствовал в Дании. Бродя вечерами на берегу, девочка узнавала новости поселка, подчас весьма интересные. Их частенько приносила одна из служанок Йохана Богесена. Рассказывали, между прочим, что распрекрасная дочка купца, вернувшись из Копенгагена после полного курса обучения, стала такой образованной, что не довольствовалась обедом и ужином, как все люди. Она звонила среди ночи и требовала кровавый бифштекс. И, очевидно, высшей степенью образованности там, за границей, считается держать при себе мальчишек-подростков на побегушках, чтобы посылать их среди ночи за коньяком. Она делает вид, будто учит датскому языку одного простачка из поселка, сама же держит его только для того, чтобы гонять за вином. А на днях служанка рассказала, что парень и вовсе пробыл у них всю ночь, в этом она была совершенно уверена. Решив подкараулить их, она уселась у двери комнаты фрекен Богесен. Выло совсем поздно, когда вдруг раскрылась дверь и вышла фрекен в вышитой ночной сорочке. Качаясь из стороны в сторону, как новорожденный теленок, она поплелась в ванную комнату. Тут-то служанке и удалось заглянуть через полуоткрытую дверь в комнату молодой хозяйки, и она увидела посреди пола мужской ботинок. Почему она не зашла и не посмотрела, там ли парень? Да потому, что он наверняка был там. Где же ему быть, если она не видела, как он уходил? К тому же в любую минуту могла возвратиться фрекен. Служанке и так пришлось спрятаться в стенной шкаф, чтобы не попасться ей на глаза.

— Что же это за парнишка, который попал в такую беду? — спросила женщина из Армии.

— Да мальчонка из Кофа. Впрочем, чего другого ожидать от заучившегося юнца? Подумайте, его ведь только недавно конфирмовали. Да, я всегда говорила, разврат богачей — бездонное море; знал бы человек, что кроется в его глубине, он и пальца не окунул бы туда.

В следующую ночь Салке Валке снились королевские дворцы, о которых она читала в сагах. Они были объяты пламенем. Нет, любовь в ее груди не горела больше тусклым, слабым огоньком дешевой стеариновой свечки, освещающей бедняцкие хижины. Нет, ее сердце превратилось в сказочный дворец, в котором полыхал пожар. Чудовища с разинутыми пастями, высеченные на колоннах, улыбались, точно моржи. Неожиданно они ожили, заговорили и задвигались в свете пламени. Но вдруг огонь лизнул основание колонн, быстро пополз вверх, вот он уже добирается до крыши, пожар охватил все здание. Девочка проснулась в холодном поту.

Иногда по вечерам после работы Салка Валка видела Херборг из Кофа. Она часто выходила из лавки, нагруженная пакетами. До чего предприимчива эта женщина, из всего-то она могла извлечь пользу. Теперь, например, она занималась тем, что пекла хлеб и лепешки и сдавала их в магазин, и это заносилось в книги на ее счет. Крепкая, лет сорока женщина, высокая и хорошо сложенная с несколько выдающимися вперед зубами и орлиным носом, Херборг слыла ловкой и энергичной хозяйкой. Она не видела в этих местах достойного жениха для себя, поэтому отклоняла все предложения. Она преданно исполняла свой долг перед отцом и племянником. Херборг добровольно жертвовала собой ради них, других-то родственников у нее не было, а сама она была бедна и к тому же не имела возможности бывать в других, более населенных местах, где скорее можно было выбрать подходящую пару. Хотя сомнительно, нашла ли бы она себе кого-нибудь по вкусу в ином месте. Из-за ее высокомерия ей ничего не оставалось, как век вековать одинокой и кичиться своими добродетелями. Херборг всегда держалась обособленно, никогда не давала повода к сплетням, наоборот, ее чистоплотность, ловкость и благоразумие служили примером для других женщин. Все лучшие рукодельные работы в поселке — вышивка, тамбурный шов и вязанье — выполнялись под ее наблюдением. Она же была одним из инициаторов создания местного женского союза и, само собой разумеется, его председателем, потому что была принята в доме Богесена. Это была единственная семья в поселке, с которой Херборг поддерживала знакомство. Говорят, она дружила с женой купца. Конечно, без поддержки купеческого дома не могло быть и речи о женском союзе в Осейри. Откуда бы иначе ждать пожертвований?