Халлдор Лакснесс - Салка Валка

И вот он остался наедине с девочкой, которая наговорила ему так много оскорбительного. Стоя у двери, он дикими глазами уставился на нее, а с плотоядно улыбающихся губ слетало нечленораздельное, как в бреду, бормотанье:

— О маленький моржонок, всю зиму меня преследовал запах твоей крови… Это как весенний прибой… Только благодаря тебе пламя жизни бушует в моих старых костях, которые я презираю, пусть они превратятся в тлен и прах на дне морском… Наступил день любви во всей ее сладости.

И он медленно направился к ребенку.

Когда несколько минут спустя люди, которых позвала Сигурлина, взломали дверь, Салка Валка лежала на постели без сознания. Мужчина выскочил из комнаты и исчез в сером рассвете наступающего дня. И только когда девочка пришла в себя, все принялись разыскивать Стейнтора. Но, увы, было уже поздно.

Таков был первый личный опыт Салки Валки на поприще любви.

Внешне, казалось, жизнь в поселке была так же однообразна и неизменна, как неизменна вечность, — здесь все как бы застыло на месте. А как узнаешь о жизни человеческой души? Как услышишь удары бьющегося пульса?

Прошло два года с тех пор, как исчез Стейнтор.

Поселок во всех отношениях являл собой землю обетованную: он был самым зажиточным в округе, здесь все были сыты — конечно, не без помощи Йохана Богесена. Благодаря замечательной системе, заведенной в его хозяйстве, этот благородный, выдающийся человек оказывал поддержку всем жителям поселка и в тяжелые, и в более легкие годы. Впрочем, жизнь в поселке подчинялась не только мамоне. И здесь люди преклоняли колена перед распятием Христа, и, когда грехи становились слишком тяжкими, складывали их к его ногам. Прости нас, господи!

Все же нельзя отрицать, что повседневная жизнь была бесцветна и однообразна. Люди суетятся, хлопочут, чистят и скребут в конце недели, напрягают все силы, чтобы хоть немножечко уменьшить прошлогодний долг и долги, оставшиеся еще с давних лет. А тут еще похороны. Рано или поздно надо подумать и об этом.

Время от времени люди обменивались замечаниями о любви с таким видом, с каким говорят об окоте овец.

Любовь — вот единственная тема, на которую можно поговорить с легкостью во время трапезы. Впрочем, по части любви в поселке редко происходило что-нибудь необычное. Разве что в каком-нибудь доме появится на свет незаконнорожденный ребенок. Поговорят об этом с полмесяца между делом, пока возятся с рыбой — сырой или вареной — у кадок, на площадках для просушки рыбы или в кухне, у кипящих горшков с рыбой — ведь жизнь в Осейри проходила среди рыбы и смысл ее заключался в рыбе, — поговорят да и забудут. Люди ведь тоже своеобразная разновидность этого рода живности. Господь бог создал их из вареной рыбы, прибавив, возможно, горсть гнилого картофеля да чуточку овсяной каши, — дети, рожденные в законном браке, не что иное, как разновидность вареной рыбы, да и незаконнорожденные тоже. В прошлом году предметом разговора был новорожденный в Марарбуде, сынок Сигурлины. Но посудачили об этом несколько дней и забыли. И теперь уже люди не видели ничего особенного в ребенке, который своим криком не давал Сигурлине спать по ночам. Одно время ходил слух, что после исчезновения Стейнтора Сигурлина собиралась лишить себя жизни, но солдаты Армии спасения стерегли ее днем и ночью, читали ей библию и пели псалмы, и в конце концов все обошлось с помощью Иисуса. Ну а если бы она и лишила себя жизни — что из этого? Все, что, вырастая на тощей почве, поднимается над землей, худосочно и имеет слабые корни. Возьмите, к примеру, Салку Валку. Было время, когда она, стоя на мостике через ручей, наблюдала за играющими детьми, мечтала быть такой же, как они, и играть с ними вместе. Это было самым горячим ее желанием. Но она была всего лишь дочерью шлюхи, и они швыряли в нее грязью. Девочка ненавидела их лютой ненавистью, которую, казалось, ничем нельзя было заглушить, — такую ненависть испытывает слабый перед сильным. Так было когда-то. Теперь Салка уже вторую зиму ходит в школу, считается неглупой девочкой, получает хорошие отметки, хотя нельзя сказать, чтобы она проявляла большое рвение к учебе. Давно опустел бокал колдовского напитка, который дурманил ей голову, внушая ей, что она ровня другим детям. Но самое странное заключается в том, что ее ненависть к своим сверстникам, ненависть, клокотавшая в ее груди с такой силой, что она готова была растерзать их в клочки, плюнуть им в глаза, прошла сама собой. Они вызывали у нее теперь только скуку — ну и надоедливый же народ!