Халлдор Лакснесс - Салка Валка

— А я-то думала, что вы с Кристофером Турфдалем неразлучные друзья, — сказала Салка Валка, прочитав эти новости в газете. — Когда мне говорили, что он за глаза говорит дурно о тебе, я думала, что это ложь и клевета.

— Единственное, что мне Кристофер Турфдаль обещал определенно, так это должность управляющего кооперативным обществом, когда оно крепко станет здесь на ноги и если, конечно, я сам соглашусь на этот пост, — ответил Арнальдур. — Меня ни чуточки не трогает, что я не стал членом альтинга. Я даже не знаю, хочу ли я стать управляющим кооперативным обществом, несмотря на сносную плату. У меня есть ты, чего мне еще желать?

Она посмотрела на него продолжительным взглядом, но ничего не ответила.

— Тебе нужен новый костюм, — сказала она наконец. — А сорочек у тебя и вовсе нет.

Делиться всем, что она имеет, делать все для других было в характере Салки. Она подарила ему туфли, носки и кепку. Она дала ему денег на новый костюм, и за ее деньги он оделся с ног до головы. Все лучшее, что было в лавке Свейна Паулссона и чего не было в кооперативном магазине, она купила для него за свои деньги. Не проходило дня, чтобы она что-нибудь не дарила ему. С утра до вечера он курил сигареты за ее счет. Наконец она стала готовить для него пищу, попросив разрешения у его хозяйки занять небольшой уголок в кухне.

— Салка, — сказал он, после того как они несколько раз обедали вместе. — Сделай мне одолжение, не бери в рот нож. Мне неприятно смотреть.

— Почему?

— Отвратительное зрелище.

— Отвратительное? — повторила она, испугавшись. — Почему отвратительное? Никогда не думала об этом.

Но краска стыда залила ее лицо.

— Нигде в мире ты не увидишь, чтобы люди так ели. Это считается признаком дурного тона. Прости меня, дорогая, за мои интеллигентские привычки, но я ничего не могу поделать. Прежде всего человек должен усвоить определенные манеры.

Долгое время она сидела молча и неуклюже подбирала вилкой оставшуюся на тарелке пищу, не решаясь поднять на него глаза. Наконец она сказала:

— Давным-давно, когда мы были еще маленькими, ты учил меня, что нужно держать тело в чистоте, чтобы не завшиветь и не ходить неряхой. Прошлым летом ты сделал замечание о моих зубах, ты сказал, что они желтые и их нужно чистить, Я всегда прислушиваюсь к твоим советам. Я больше никогда не буду есть с ножа. Пожалуйста, говори мне, когда я что-нибудь делаю не так.

По ночам на улицах поселка они сталкивались с овцой и двумя ягнятами. Животное с испугом шарахалось в сторону. В углу двора за изгородью лежал ягненок и смотрел на молодую пару. Трудно было разгадать, что было в его улыбке — насмешка или блаженство, счастье. Когда они подходили поближе, ягненок стремительно вскакивал на ноги и мчался в противоположный угол, к своей матери, чтобы предупредить ее об опасности, и они бросались прочь, как будто их жизнь висела на волоске. Но тут же они останавливались и оглядывались назад, словно заигрывая с людьми. В одном из выгонов лежали холеные лошади Йохана Богесена, в другом нашли себе пристанище коровы. Они лежали и жевали траву с таким видом, словно размышляли над глубокими загадками абстрактной философии. Здесь росли цветы самых разнообразных названий: одуванчики, колокольчики, ландыши, клевер, гусиный горошек, жирнолистка, пахучие травы и без запаха — и каждое растение имело свою собственную жизнь, собственное лето, свое место на земле, свою росу по ночам. Юноша и девушка думали только о любви. И когда они говорили о животных или цветах, когда они любовались грациозными движениями птиц, их полетом, они говорили о любви; «О-о, в о да-в о да», — все еще протяжно кричала гага, но, должно быть, это была одинокая птица, потому что сейчас все птицы клали яйца и были заняты хозяйственной и воспитательной деятельностью. Морские ласточки, раскинув крылья, парили высоко в воздухе. И стоило соколу опуститься пониже к воде, как ласточки, словно воинственная армия, готовились к защите всего пернатого населения берега. А над росистой травой летало множество белых бабочек, прекрасных, как маленькие ангелочки, в единственный день своей жизни. Однажды ночью в долине, сидя на траве, девушка сказала серьезно:

— Весною все живет, а как будет осенью, Арнальдур? Я ничего не могу поделать, я боюсь осени.

— Почему, дорогая? — спросил он и ласково обнял ее.

Но утешение и успокоение, которое должно было принести его объятие, не коснулось ее души. После непродолжительного молчания она сказала: