Халлдор Лакснесс - Салка Валка

Им строго приказали прекратить дурацкую возню. С дороги послышался стук копыт. Выглянувшим из окна удалось увидеть спину Аунгантира Богесена. Он скакал в долину в тиши прекрасного вечера. На поводу у него была вторая лошадь — говорят, езда на лошадях полезна для здоровья. Мужчина из союза рыбаков уступил свое место Салке Валке.

Наконец Бейнтейн из Крука решил, что пора приветствовать всех собравшихся, и сделал он это, как заправский политический деятель. Бейнтейн был не из тех людей, которые любят долго распространяться. Он прямо перешел к делу.

— Вот мы собрались сегодня вечером, — начал он. — А для чего? Я скажу вам для чего. Мы собрались, чтобы бороться с капитализмом. Сегодня вечером мы должны отрубить капитализму голову. Это капитализм сосет кровь рабочего класса. Мы не все разбираемся, что происходит у нас в поселке, но я многим в отдельности лично объяснял. Я считаю, будет лучше всего, если я всем публично расскажу сейчас об одном случае, приключившемся со мной: в прошлом году известный ученый с Юга прислал мне книгу, и, представьте, капитализм украл ее — я думаю, это понятно тем, кто в курсе дела. Капитализм делает все возможное, чтобы сделать нас, рабочих, в тысячу раз глупее, чем мы есть на самом деле. Как всем известно, в прошлом году я получил протез. Я говорю получил, потому что мне его преподнесли в подарок взамен ноги, которую я потерял, запутавшись в стальном тросе, когда разгружал судно для Богесена. Фирма приказала доктору отнять мне ногу, другой же доктор, тот, который прошлой осенью обследовал детей в поселке, сказал, что вовсе не было необходимости отрезать мне ногу. Что же, вы думаете, Йохан Богесен заявил мне, когда я ему рассказал об этом? Он сказал, что большевизм пробрался теперь даже в медицину. Но когда я пригрозил ему, что пожалуюсь судье, он испугался, дьявол, и уговорил меня принять так называемую искусственную ногу вместо моей собственной, принесенной на алтарь капитализма. И что же получилось? В один прекрасный день заявляется ко мне пастор собственной персоной и предлагает сочинить благодарственный адрес. «Убирайся к дьяволу», — отвечаю я ему…

Люди заерзали на местах. Большинству уже до смерти надоела эта история с ногой Бейнтейна. Женщины сокрушенно качали головами, а кто-то из мужчин крикнул оратору, чтобы тот заканчивал.

— Нет, — закричал Бейнтейн, все сильнее возбуждаясь. — Я не замолчу, пока здесь, перед всем честным народом, не расскажу, что благодарственный адрес — всего-навсего подделка. Я никогда его не писал и никогда не просил бога вознаградить Йохана Богесена, я — безбожник. Мне все равно, если я угожу из-за этого в ад. У меня десять детей. Десять детей перед богом и перед людьми; и я утверждаю, что меня могут отправить в преисподнюю и продержать там сколько угодно, но я все равно проклинаю капитализм и капиталистов. Все они лжецы, надувалы, воры и убийцы.

Казалось, собрание достигло апогея, страсти разгорелись во всех углах. Острые словечки и крепкие выражения так и сыпались. Раздавались голоса, требовавшие убрать оратора, и подрядчик Катринус набросился на Бейнтейна. Но тот, ожесточенно отбиваясь, продолжал свою речь.

— А на Новый год, спустя только две недели, как я похоронил свою жену… в самый разгар безработицы… я получил счет… счет из Германии… счет за эту проклятую искусственную ногу. Долой капитализм!

После этой страстной прелюдии, кончившейся тем, что Бейнтейна из Крука вытащили во двор, где он разрыдался, началось настоящее собрание.

Поднялся высокий молодой человек. Вероятно, ему еще не было и тридцати, лицо у него было бледное, волосы каштановые, волнистые, нос с горбинкой, брови черные. Казалось, вначале он несколько нервничал. Зрачки у него расширились и глаза стали очень темными. На нем был серый, довольно поношенный костюм. Единственное, что во всем его одеянии бросалось в глаза, это красный галстук, резко контрастировавший с его бледным лицом и темными волосами. Молодое, восторженное лицо сияло из темноты давно прошедшей ночи. «Нашла ли эта мятежная душа страну, где день занимается над удивительными фруктовыми деревьями и настоящими цветами? Нет, он никогда ее не найдет», — думала Салка Валка. И все-таки она узнала в нем того, кто, казалось, миллион лет назад пленил ее воображение и заслонил собой все другие образы. Да, это был он. Она знала, что огонь этих глаз не потухал в ее душе все время. Он светил ей отовсюду, ярче, чем любой другой свет. Ее вдруг охватило неясное предчувствие, и непонятная дрожь пробежала по спине и ногам. Уста, поведавшие ей когда-то удивительную историю о загадочной женщине, исчезнувшей за горами, опять заговорили здесь, в этом местечке.