Николай Степанченко - МЕДСЕСТРА

Прошло десять лет с тех пор, как я снял белый халат. Но время от времени, как и все, сталкиваюсь с медициной нашей, как и прежде бесплатной. Юношеские воспоминания оказались чище реальности, гадкой, с облезлой по углам краской. С нечистыми руками и дурным запахом. Отсеялось все плохое, подернулось романтическим флером, приукрасилось и даже героизировалось немного.

Вспомнить, как было на самом деле, мне помог недавний случай с сыном, пополам рассекшим себе губу об угол кровати. Машина моя стояла у дома, мы четко знали, куда ехать, «Скорую» дожидаться нам показалось безумным, а потому через пять минут, поворачивая на двух колесах, мы уже летели в детскую челюстно-лицевую хирургию, в ту самую, в которую пятнадцать лет назад я ввалился придерживаемый будущей женой, пьяный и в окровавленных штанах с разрезанной во многих местах рукой. Нас приняли без спешки, но очень корректно и профессионально. Заключение — шить губу под общим наркозом. Больница старая, с традициями, а потому хорошим тоном считается выйти поговорить с родителями. Вышла доктор, которая принимала нас. Она с участием посмотрела на меня и легко погладила по руке жену. «Сегодня дежурит очень опытная смена, — сказала она. — Хирург — дед, но золотой, а анестезиолог один из лучших в городе. Не бойтесь, все будет хорошо».

Общая анестезия. Трехлетнему мальчику. Да он же может дебилом остаться на всю жизнь, импотентом, у него половина органов может перестать функционировать как положено. Елки-палки, да он вообще может не проснуться! Доктор, узнав, что мы коллеги, не ушла. Она стояла с нами, и видно было, что она тоже переживает. Постепенно она нас все же успокоила, и полчаса, пока шла операция, мы проговорили с ней о разных вещах. «Врачи очень хорошие, не беспокойтесь, все будет хорошо».

Операция закончилась, и анестезиолог вывез нам нашего сына. Доктор, от которого зависела жизнь ребенка, действительно оказался очень приятным мужчиной, со светлым и умным лицом — он производил впечатление грамотного и компетентного врача.

Мы вместе отвезли крошечную каталку в палату. Поскольку других операций прямо сейчас у Анатолия Ивановича не было, а он уже знал, что мы коллеги — я медсестра, а жена врач, он остался с нами до пробуждения сына.

Прошло полчаса, и Иван открыл глаза. Он узнал нас и улыбнулся. Жена целовала доктору руки, а тот, улыбаясь, счастливо и гордо озирал нас. Мне всегда нравилось смотреть на врачей, хорошо сделавших работу и сознающих это

— Осложнений не было?

— Серьезных нет, только кетанов малого чего-то не брал. Пришлось давать двойную дозу. У меня впечатление, что у вашего сына чакры темные. Приходите ко мне, когда швы снимете, я ему их почищу.

Мы с женой, совершенно обалдевшие, смотрели друг на друга и я благодарил небо, что доктор ничего не сказал про чакры ДО операции. Потому что я б ему никогда в жизни ни за что не позволил давать наркоз моему ребенку. Подписав бумагу, мы, не дожидаясь утра, немедленно забрали Ивана домой.

Все проходит очень быстро, но мы живы своей памятью. То что мы помним и есть мы. Мне всегда было интересно почему одни события мы запоминаем очень хорошо и помним их ярко в деталях, а другие оставляют лишь слабый след, будто сильно разбавленной акварелью мазнули по бумаге. По какому принципу наша память заполняет себя?

Нами всеми движут два сильных желания. Запомнить все как можно подробнее и оставить после себя как можно больше. Это дает ощущение того, что прожитые годы не прошли просто так, не промелькнули, растраченные впустую, что вот они — в детях, выстроенном своими руками доме, фотографиях, кладбищенских памятниках. Потому нам так больно терять друзей — ведь с каждым из них пропадает целый пласт общих воспоминаний и тонкие нити, словно осенние паутинки, рвутся с тихим звоном, возвещая смерть воспоминаний, а вместе с ними понемногу умираешь и ты сам. Пока я помню свою бабушку, с которой так и не успел поговорить как взрослый человек, своих геройских прадедов, всех своих уже ушедших друзей, пока я пишу о них, а вы читаете, я знаю — они живы.

Не хочу забывать я еще и о многих других людях. Тех, что прошли мимо, слегка задев рукавом, но обожгли взглядом, или же поселили внутри беспокойную, хорошую мысль. Всех тех случайных попутчиков, собутыльников и ночных собеседников, кто словно камешки, формировал мое жизненное русло, поворачивал меня влево и вправо, повлиял на меня пусть незаметно, как песчинка влияет на течение реки, но все-же повлиял.