Николай Степанченко - МЕДСЕСТРА

— Ну, блядь и денек! — тоскливо приговаривал Николаев, куря у машины, после того как мы сдали полуживого пациента в стационар. В приемнике нас уже встречали устало и понимающе улыбались, когда мы вынимали из машины очередного избитого пациента. Наконец у нас лопнуло терпение. Мы “ушли в астрал”. Это значило, что после очередного вызова мы не отзвонились диспетчеру с сообщением, что уже свободны и отключили “Алтай”. Николаев попросил “на часок” подбросить его к “одной пациентке” и ушел в одиннадцатом часу в направлении общежитий на проспекте генерала Комарова.

Мы ждали его часа три, но Николаев так и не появился. Видно случай у “пациентки” был весьма тяжелым.

К трем часам утра я понял, что за старшего я и попросил водителя включить “Алтай”.

Как ни странно, нашего отсутствия никто не заметил.

Вызов к “жестянщику” для нашей бригады оказался в этих сутках последним. Закинув нашего бойца-санитара на станцию спать, мы с водителем отправились на заправку. Скорая вообще никуда не должна выезжать без человека в белом халате. Потому-что вдруг ДТП или на улице кому-то плохо стало, или роды или еще какие приключения.

Сегодня, как несложно догадаться, мы на заправку съездили с приключениями. На улице Чубаря перед нашей каретой звездой встал молодой мужчина. У его жены только что начались стремительные роды. Роды принимать мне к счастью не пришлось — успели долететь под сиреной до роддома. Пока ехали, я уже даже не нервничал, знал, что все будет хорошо. Я устал так сильно, что по-другому и быть не могло. Я только не понимал почему все ЭТО сегодня выпало именно нашей бригаде, что за лотерея такая страшная. Ведь наверняка другие бригады в это время не торопясь катались на платные обрывы запоев и гоняли чай с коньяком в теплой станции.

Однако утром я узнал, что остальные бригады не все время гоняли чаи с коньяком. В лобовом стекле РАФа третьей бригады, зияло два пулевых отверстия. И именно они были героями сегодняшнего утра. Наши приключения меркли по сравнению с тем, что пришлось пережить “трешке”. Они сияя, стояли в кругу шоферов и санитаров и рассказывали “короче, как было”.

Я шел домой и как заведенный повторял слова доктора Николаева: — Ну, блядь и денек, ну, блядь и денек, ну, блядь и денек…

В «Скорой помощи» есть несколько разных подразделений. «Линейная» бригада, она же «штурмовая», ездит на любые вызовы, и это считается самой черной работой. При необходимости она подменит собой любую другую. «Акушерская» ездит на роды, «шоковая» — на «шоки», «тромбоэмболическая» — на инфаркты, «психиатрическая» — к сумасшедшим. Кто куда едет, определяет диспетчер. Если человек выпил что-то и не дышит — едет «токсикологическая». Всего около десяти видов бригад. Психбригада местом была довольно стремным, в этом я убедился буквально на первом же дежурстве, но работа на ней считалась блатной, так как существовало огромное количество льгот и надбавок. Так, например, «колесную надбавку» получают все сотрудники «Скорой помощи», но только в «псих» ее получают со второго года езды, а не как в остальных службах, после третьего года. Были также надбавки психиатрические и скоропомощные. Психиатрический оплачиваемый двухмесячный отпуск на фоне трех недель у «шоков» или «СТЭБов» представлял из себя уже просто-таки вишенку на торте. Несколько неуклюже, робкими шагами, вместе со всей страной продвигалась к рынку наша государственная служба. Выражалось это в том, что несколько раз за смену мы выезжали на коммерческий обрыв запоя. Дела обстоят так что когда человек бухает четверо суток подряд, ему бывает сложновато остановиться, а старые алкоголики знают, что останавливаться не только сложно, но и опасно — есть высокий риск того, что разовьется «синдром отмены» — делириум тременс или, проще говоря, «белка». Но пока она не развилась, лечить вроде бы нечего, однако состоятельные алкаши могли себе позволить вызвать «Скорую», чтобы она из запоя их выдернула. Коммерческих скоропомощных служб еще не было, а у нас эта услуга стоила около ста долларов. Диспетчер, получая подобный вызов, перенаправлял его бригаде, а сам должен был сделать отметку в журнале. Деньги же, которые бригада получала за работу, после смены сдавались, и в конце месяца нам к зарплате подкидывали по паре рублей. Диспетчер не получал ничего. Ясно, что такое положение вещей никого не устраивало, а потому диспетчер вступал с врачом в преступный сговор и, приняв коммерческий вызов, оформлял его, как ложный, или, как вызов, «отработанный на месте», без госпитализации. 25 долларов уходило диспетчеру, 50 доктору, 15 мне и по пятерке водителю с санитаром — им вообще ничего не приходилось делать, только молчать. Но таких вызовов было в лучшем случае два за смену, остальные, естественно, были бесплатными, но это и была наша прямая работа. Теперь, по прошествии десяти лет, я не могу вспомнить лица ни одного больного, который нам платил тогда. Ни одного случая. Ни одной фамилии. Некоторые же бесплатные вызовы, запомнились мне так хорошо, что я даже помню, чем пахло на улице, и все события до минуты, словно все было вчера. Как-то зимой в жаркой бригадной комнате, где все спали, в два часа ночи из синенького приемника на стене раздался голос: «Девятая бригада на выезд». Мы встали, закурили и, теряя сознание от холода, полезли в ледяной «РАФ». Картинка: Печерск, минус 22 градуса, ветер. На одной из улиц некий мужчина 28 лет, ветеран Афганской войны, кавалер трех орденов Боевого Красного Знамени, приведший 20 языков из-за линии фронта, выпил водки, выбежал из квартиры наружу и принялся бить голыми рукам проходящие мимо автомобили.