Мануэль Рохас - Сын вора

Но нет: человек жил и — что было уже совсем удивительным — видел, как мы пристально наблюдаем, следим за ним, вернее — не за ним, а за каждым шагом его болезни, за его постепенным угасанием. Иногда, сквозь полуприкрытые веки он буравил нас испытующим взглядом, взглядом, в котором не было ни ненависти, ни отвращения, а только безмолвный вопрос: что ему готовит судьба? Может быть, он хотел прочесть это в наших глазах. А может, ему казалось, что пока у дверей торчат эти два молчаливых, неулыбчивых сопляка, еще не все для него потеряно. Он ни разу не кивнул нам, ни разу не подал голоса, не рассердился даже, не сказал: «Пошли вон, щенки, надоели, хватит тут торчать!» Нам казалось, что он так и умрет, не проронив ни слова.

— Как больной дядя? — неизменно спрашивали мы с братом каждое утро, когда мать приходила к нам, чтобы одеть и умыть.

— Плохо, сынок. Не трогайте его.

Мы и не трогали, то есть не заговаривали, не входили в комнату. Мы только смотрели, а если замечали на его лице что-нибудь новое — мертвенно-синие губы, заострившийся нос, то кидались к одному из старших братьев, чтобы он пошел и посмотрел, какое великое открытие мы сделали.

— Посмотри на него, — мигали мы брату. — Сегодня он уже совсем мертвый, правда?

Старшие братья не могли долго выдержать такого зрелища — они не наблюдали больного, как мы, день за днем. Однажды мать опросила Альфредо, не надо ли закрыть дверь.

— Может, дети вам мешают? Надоели, наверное.

Больной, встрепенувшись, замахал руками и с трудом выговорил:

— Нет, сеньора, что вы!

Будь у него больше сил, он непременно добавил бы, что, если она закроет дверь, он задохнется, потому что ему и так не хватает воздуха.

Мы с удивлением глядели, как мать трогательно за ним ухаживает. Ведь раньше, до приезда к нам, она его не знала. Может, он какая важная птица? Возможно, и так. Иначе почему столько внимания? Где он подхватил свою болезнь? Загадки, бесконечные загадки. Так, обсасывая один за другим все десять пальцев, простояли мы с Даниэлем на пороге его комнаты целую вечность, по крайней мере год или два — так нам тогда казалось. На самом деле он болел месяца три, не больше, а потом прямо на наших глазах стал полнеть, разглаживаться, розоветь, наливаться — мумия ожила. В определенные часы мать давала ему разные лекарства: иногда какой-то тягучий белый сироп, а то всевозможные микстуры, которые, словно янтарный мед, искрились в темных пузырьках с широкими горлышками, или еще прозрачные капли, розоватые пилюли, шарики, таблетки, иными словами — весь скудный аптекарский арсенал, каким располагал в ту пору наш век. Ел он как грудной младенец: ложка бульона, глоток молока, две ложки кукурузной каши, но каким-то чудом и эта малость его воскресила.

Пришел день, и больной заговорил, а все потому, что случился у нас переполох: неожиданно появился какой-то незнакомый субъект и спросил, здесь ли живет Анисето Эвиа и дома ли он. Этот человек не захотел себя назвать. Жоао он не понравился, и поэтому брат неохотно и холодно ответил, что Анисето Эвиа живет здесь, но дома его нет (что было чистой правдой). Но мужчина продолжал настойчиво выспрашивать, когда отец вернется, где его можно разыскать, когда он ушел из дому, давно ли здесь живет — тысяча нескончаемых вопросов, которые показались Жоао подозрительными. Комната Альфредо была недалеко от двери, и он все слышал. Потом наконец непрошеный гость ушел, и Жоао, захлопнув за ним дверь, пошел было к себе, но Альфредо поманил его рукой. Жоао, а за ним все мы подбежали к больному.

— Кто это был? — спросил Альфредо, сильно волнуясь.

— Сам не знаю, — ответил Жоао.

— Как он выглядит?

Брат не знал, что отвечать. Альфредо было, конечно, интересно, как этот тип держался, какое производил впечатление.

— Он тебе не показался подозрительным? — с усилием проговорил больной.

Жоао пожал плечами. И чего он всполошился?

— А где мама?

— Куда-то ушла. Мы дома одни.

— Вы ему что-нибудь сказали про Анисето?

— Нет, ничего.

Так завязалась наша первая беседа. Альфредо помолчал.

— Как тебя зовут?

— Жоао.

— А, значит, бразилец, — проговорил Альфредо и, запрокинув голову, хотел подтянуться к изголовью и сесть.

— Да.

Альфредо повернулся к мальчику.

— Жоао, — позвал он. — Выгляни на улицу, да так, чтоб тебя никто не заметил. Сумеешь?

— Ясно. Приоткрою немного дверь и посмотрю.

— Ну так взгляни, где этот парень и что он там делает.

Жоао побежал к двери, потом вернулся и сообщил, что тот по-прежнему стоит на углу и не сводит глаз с дома.