Мануэль Рохас - Сын вора

Случалось, правда, и у нас бывали гости. Однажды мой брат Жоао влетел как сумасшедший в дом, размахивая руками и выкрикивая что-то невнятное.

— Что случилось? — спросила мать.

— Мамочка, на улице… — и задохнулся.

— Где?

— Там, на углу, около магазина.

— Ну хорошо, и что там?

— Какой-то странный дяденька.

Странных мать боялась: угольщик, зеленщик, маляр, даже полицейский со своим мундиром, даже шпик — все они люди достойные, люди как люди, по крайней мере, про них все знаешь: чем они занимаются и что им от тебя нужно. А когда странный, так не знаешь, что он выкинет, и как себя с ним вести, и зачем он явился, — всегда можно ждать самого худшего.

— А чем он странный?

Вместо ответа Жоао принялся вытворять невесть что: раскинул руки, словно хотел объять необъятное, надул щеки, с силой выдохнул воздух и еще подпрыгнул. Братья, и я тоже, громко расхохотались. Мы поняли, что он никак не может перевести на человеческий язык свое удивление — ему не хватало слов.

— Чего ты молчишь?

Но Жоао точно онемел. Мы кинулись к двери, а он вихрем за нами:

— Не открывайте! — заорал он, словно за дверью пряталось чудовище.

— Отойдите от двери! — спокойно и требовательно приказал голос матери.

Мы неохотно подчинились.

— Жоао, ты его знаешь?

— Нет, мама, — заикаясь, пролепетал Жоао, — только он какой-то не такой.

— А чем он не такой?

— Он… понимаешь… ну как бы тебе объяснить? Не знаю. Пойди посмотри сама, пожалуйста.

Казалось, он сейчас разревется. Мы, затаив дыхание, ждали, что будет.

— Постойте тут.

Она вышла в коридор и хотела было открыть дверь, чтобы взглянуть на человека, который так испугал ее сына; но, видимо, вспомнив, что он «какой-то не такой», передумала, возвратилась в комнату, подошла к окну, приоткрыла ставни и выглянула на улицу. Она долго так стояла, потом опустила занавеску и повернулась к нам. Мы испытующе на нее посмотрели, стараясь угадать по выражению лица, что она думает, и увидели полные слез глаза, а на щеках мокрые, бегущие к уголкам рта тоненькие ручейки. Я расплакался.

— Молчи, — сказала она сквозь слезы.

Но я только сильнее разревелся.

— Не плачь, нечего тебе бояться. Да ты сам посмотри.

Мы все кинулись к окну и, отталкивая друг друга, старались разглядеть человека на углу около магазина. Там под беспощадным солнцем — чуть не сорок градусов в тени — стоял, вернее плавился, какой-то человек, казалось вылепленный из темно-коричневой глины или политый бурой жидкостью. Он не сводил глаз с нашего дома.

— Кто это, мама?

— Педро-Мулат, — вздохнула она, вытирая последние слезы.

— А кто это Педро-Мулат, мама?

От этого вопроса она чуть не разрыдалась.

— Как вам объяснить? Он, наверное, к Анисето пришел. Жоао, сходи на угол и спроси у него, что ему нужно и не можешь ли ты ему помочь. Если он ответит, что ему нужен Анисето, скажи, что ты знаешь Анисето и можешь к нему свести. Иди.

Жоао было явно не по душе подобное поручение.

— Чего это я вдруг к нему пойду? — заупрямился он.

— Это друг твоего отца, Анисето очень бы ему обрадовался.

— Друг? — недоверчиво покачал головой Жоао.

Тогда вызвался Эзекиэль, но мать настаивала:

— Нет, пойдет Жоао.

Жоао еще раз выслушал все наставления матери, повторил, что ему говорить, открыл дверь и пошел к страшному человеку, который, если судить по его решительному виду, собрался хоть расплавиться, но выстоять до победного конца и даже чуточку дольше. И вот, когда открылась заветная дверь и снова показался тот самый мальчик, который минуту назад за нею скрылся, Педро-Мулат замер и уже не спускал с него тревожных глаз. Жоао не сразу взял незнакомца на абордаж, он остановился в нескольких шагах и стал внимательно его рассматривать, потом, словно о чем-то вспомнив, повернул обратно к дому, обошел своего мучителя со спины, заставив его повернуться вокруг собственной оси, и только тогда шагнул к нему и заговорил. Незнакомец нагнулся, как видно, чтоб лучше расслышать и понять, что говорит мальчик, а Жоао, снова взглянув на родной дом, повторил свои слова. Мужчина кивнул и что-то ответил; теперь уже ребенок не сразу его расслышал, и мужчина повторил свои слова. Наконец они договорились и пошли к дому — впереди мальчик, а за ним, как бы скользя по раскаленному декабрьскому воздуху Буэнос-Айреса, мулат. Жоао несколько раз оборачивался, точно боялся, что его спутник собьется с пути, заблудится или совсем исчезнет. Он с трудом удерживался, чтобы не броситься бежать сломя голову или не закричать — не то со страху, не то от радости.