Мануэль Рохас - Сын вора

Я сразу представил себе, как она топает ногами, визгливо кричит на своих девушек и честит их кобылами, а клиентов — козлами вонючими. Она рыкнула свое «здрасьте», и очарования как не бывало. Женщина шла ко мне.

«Эдельмина, неси завтрак!» — крикнула она на ходу старухе служанке.

Та, выглянув в приемную, сказала, что сейчас принесет, и снова нырнула в глубину дома.

«У вас ко мне дело?» — улыбнувшись, уже другим тоном спросила женщина.

В ее надтреснутом голосе неожиданно пробилась нежность, от которой у меня запершило в горле; мне потребовалось немало усилий, чтобы сухо и официально сказать:

«В полицию на вас поступил донос. Это связано с Ольгой Мартинес».

Услышав имя, она взвилась:

«Ольга Мартинес? Как же, была у меня такая, да сбежала, и еще осталась мне должна кучу денег».

«А она говорит, что наоборот. Прожила два года и не получила ни сентаво. Требует свои вещи».

Глаза хозяйки налились злостью, и я уже примеривал путь к отступлению. На лестнице никого не было. Два-три прыжка, и я спасен. Тут злость ее прорвалась, в уши мне впился скрипучий, базарно крикливый голос:

«Подстилка вонючая! Подложить мне такую свинью! Два года всех ее хахалей дармовых терпела».

Стараясь избежать ее пронзительного взгляда, я принялся внимательно рассматривать касторовую шляпу и трость, висевшие на вешалке.

«Скажите этой потаскухе, пусть сама явится за своим барахлом. Заплатит, что надо, и может забирать свои грязные тряпки. Больно мне нужна ее рвань».

Хозяйка кипела от ярости, и я бы не позавидовал Ольге, подвернись она сейчас этой фурии под руку.

Позабыв всякий стыд, хозяйка дома отпустила полы халата, и они совсем распахнулись, выставив на обозрение розовую сорочку и соблазнительные груди. Но теперь во мне не шевельнулось желание, тем более, что получить эту женщину можно только за деньги или взять силой (а у меня не было — и, надо думать, никогда не будет — ни денег, ни силы). Способность чувствовать, способность, которой наделено все живое, ей неведома. При ее жизни не до нежностей, обойдется и без них; ну да, искреннее чувство попросту увянет, едва коснувшись ее рук, тела. У меня было только одно желание — поскорее завершить мою дипломатическую миссию, а там давай бог ноги. Но я являл собой власть, а представителю власти не к лицу спасаться бегством, разве что при исключительных обстоятельствах.

«Я вчера говорил с начальником, — промямлил я. — И он приказал забрать ее вещи».

Женщина удивленно отпрянула, и я снова отчетливо увидел ее необычайно красивое смуглое лицо, большие глаза, сочные губы, черные дуги бровей. А с какой стати здесь эта шляпа и трость?

«Говорите, вас прислал начальник? Антонито?»

Я кивнул головой — дон Антонио Ларрасабаль был начальником полиции, а значит, и моим начальником.

«Чего же вы мне сразу не сказали? — заулыбалась она. — Так ведь он здесь. Остался ночевать у Хулии. Подождите, я с ним поговорю. Может, он уже проснулся».

И она повернулась ко мне спиной, а я бросил взгляд на лестницу — там по-прежнему никого не было. Значит, Антонито провел ночь здесь? Мне показалось, что прошла целая вечность, пока хозяйка шла к двери, пока она остановилась перед ней и постучала. Что-то проворчал сонный голос, хозяйка открыла дверь и скрылась в комнате. На прощание я оглядел женщину — она снова запахнула халат, отчего обрисовалась ее спина, не менее соблазнительная, чем грудь и бедра, которыми она зазывающе виляла, покачиваясь на высоких каблуках; разумеется, женщине с такими бедрами, со сбитыми икрами и тонкими щиколотками нечего бояться представителя закона, даже если он начальник полиции. Она скрылась за дверью. Секунда — и я уже на улице. Тут меня стало колотить от злости; так бы и разорвал их — не девушек, конечно (им и без того достается то от хахаля, то от хозяйки), а моих милых приятелей. Надо бежать от них как можно скорее, а то еще втравят в какую-нибудь историю почище. В гостиницу я не пошел, а назавтра уехал из города. Несколько месяцев спустя я снова попал в Мендосу. Работал в гавани, потом меня арестовали — будто я участвовал в забастовке — и посадили в тюрьму. Так вот, вводят меня в камеру, и кого, вы думаете, я там вижу? Моего дорогого Ипинсу. Из бороды выглядывают только гноящиеся глаза. Забился в угол и сидит, балансируя на пустой бутылке, словно репетируя смертную казнь на колу. Ипинса бросился мне в объятия и расплакался.

«Что с тобой?»

Его душили слезы, и я ждал, пока он перестанет всхлипывать. Вид у него был ужасный — глаза покраснели, лицо утонуло в бороде, с которой стекали тягучие нитки слюны. Жаль было на него смотреть. Я уже забыл про все неприятности, которые мне доставляли Ипинса и Гонсалес; все-таки я их любил, этих двух шалопаев.