Мануэль Рохас - Сын вора

Ну, где вы видели бродягу в очках? Правда, один мне как-то встретился. Это был еврей из Польши. Он ходил с двумя бродячими музыкантами и, хотя сам ни на чем не играл, делал весь сбор. Едва шарманщик переставал крутить ручку своего ящика, а барабанщик колотить палочками и тарелками, он выходил вперед и начинал говорить. У него были золотистые усы и выбивавшаяся из-под грязной шапки грива огненно-рыжих волос, которые придавали ему вид апостола. Наивное, по-ребячьи румяное лицо его светилось простодушной улыбкой, а грустный, блуждающий взгляд темно-голубых глаз, притаившихся за круглыми стеклами, скользил по толпе. Полные достоинства, почти изысканные жесты и мягкий голос завораживали людей, рождая в них уверенность, что этот странного вида человек послан, чтобы озарить их жизнь светом. Сначала смысл того, что он говорил, оставался непонятным — он вынул из пачки бумаг, которую держал под мышкой, какую-то брошюру и, потрясая ею перед слушателями, вещал: «Покупайте! Здесь вы найдете слово истины!» Иные хоть сейчас бы раскошелились, только удивительно, что мессия снизошел к ним под аккомпанемент шарманки, наигрывавшей «О, пой мне о любви, Мария», да под барабанный бой и звон тарелок, а потому они решили сначала послушать и разобраться, что к чему. Но вот прошло несколько минут, и те, что стояли поближе и были сообразительней, кое-что уразумели, и тогда на них напал такой неудержимый хохот, точно им пятки щекотали. Толпа затряслась, заколыхалась, заходила ходуном — оказывается, голубоглазый апостол всего-навсего продает песенники и уговаривает их покупать. При этом он так перевирает их и так смешно произносит испанские слова, что лопнешь со смеху. И все покупали, считая, что у такого веселого продавца не может быть грустных песен, но не тут-то было — веселья в этих танго и милонгах было столько, что впору мертвецу зарыдать. Ну, а музыканты и наш мессия между тем, предоставив покупателям радоваться или огорчаться по их усмотрению, собрали свое имущество и в мрачном молчании двинулись в путь — шарманщик, сгибаясь под тяжестью своего ящика, барабанщик, волоча барабан с тарелками и колокольчиками, а светозарный продавец в очках на вспотевшем носу — со своими песенниками в обнимку.

Да, что ни говорите, бродяга в очках — вроде как белая ворона, а тут еще рядом с ним в траве копошатся черепахи… В жизни никогда не видел и не слыхал, чтобы бездомный таскал за собой кошку, собаку или какую другую живность. К чему взваливать на себя лишние заботы? Ухаживай за ними, корми, а эти твари еще кусают, царапают, накидываются на прохожих, лают, мяукают, тащат что плохо лежит, крутят любовь, совокупляются, размножаются, дохнут. А потом на то они и домашние, чтобы не бродить по свету, иначе они были бы бездомными — ведь вот курицу или корову никому в голову не придет таскать за собой. Бывают же такие люди — стоит только около них завестись кошкам или собакам да блохам запрыгать, как они уже мнят себя домовладельцами, даже если дом этот — конура с рогожей вместо двери и примостилась она на пустыре по соседству с городской свалкой. Тошно глядеть на это грязное подобие человека, пропахшее кошками и собаками, на это темное, тупоголовое существо, которое из кожи лезет вон, лишь бы сойти за добропорядочного собственника, потому они и окружают себя привычными собаками, кошками, курами, пусть чесоточными и облезлыми. Они мнят себя хозяевами клочка земли, на которой стоит их вонючее ранчо, и не дай бог мячу соседского ребенка закатиться на их огородишко. Нет, уж лучше никакого дома, чем этакий свинарник. Но у моего нового приятеля не какие-нибудь кошки, а неуклюжие и трогательные коричневые комочки, две крохотные черепашки, которые легко умещаются на ладони и, точно земляные холмики, темнеют на влажной и сочной траве. Черепахи придавали ему необычность, исключительность, выделяли его среди прочих бродяг.

Зачем он таскает их за собой? От голода не спасут, потому что есть там нечего, и от бандитов в случае чего отделаться не помогут. Одна только радость, что места мало занимают.

Так вот, говорю я, в жизни нередко приходится встречать всякую мерзость, всяких темных личностей, которые одним видом своим внушают отвращение. А он был не такой, весь лучился светом и спокойствием, хотя глубоко посаженные глаза с короткими жесткими ресницами были тусклые, невыразительные — совсем как у того мессии с песенниками, только не темно-голубые, а карие, почти черные, и так же близоруко прятались за стеклами очков.