Эптон Синклер - Между двух миров

Но самым пылким и энергичным помощником оказалась Мари де Брюин. Ведь это было средство занять возлюбленного чем-то полезным и важным! Мари не хотела его денег, но хотела, чтобы у него были деньги; всей своей бескорыстной, но реалистической душой она жаждала, чтобы он стал одним из хозяев жизни и завоевал себе место в ней. Но прежде всего это было средство вырвать его из когтей революционеров.

Посоветовавшись с Дени, она пригласила Золтана Кертежи в замок, и целую неделю они играли на рояле и говорили об искусстве. Золтан знал тысячи занимательных историй о художниках и картинах, и вряд ли была какая-нибудь тема разговора, которую он не мог связать с покупкой или продажей произведения искусства, а отсюда уже прямая дорога к деловому разговору.

Да, Золтан был удивительный человек или, вернее, архангел, ниспосланный с небес, чтобы вырвать Ланни Бэдда из рук опасных революционеров и превратить его в авторитетного специалиста по вопросам искусства. Мари потратила целую неделю, ухаживая за венгерцем, окружая его комфортом, льстя ему, внимательно выслушивая его рассказы, — всегда, разумеется, в присутствии Ланни, который весь светился радостью и грелся у очага жизни.

Два подростка, раньше почти не замечавшие искусства, тоже стали прислушиваться к рассказам о колос сальных суммах, расходуемых на картины богачами и разными знаменитостями; они тоже загорелись и просили Ланни взять их с собой в Лувр и Люксембургский музей и показать им эти изумительные творения. Они пытались понять, что же такое таится в маленькой картине Яна Ван-Эйка, изображающей мадонну с младенцем, и почему каждый ее квадратный дюйм стоит шестьдесят четыре тысячи франков!

Когда Золтан покинул усадьбу де Брюинов, Мари начала разъезжать с Ланни по богатым соседям, чтобы дать ему возможность познакомиться с лежавшими втуне сокровищами и ввернуть в разговоре с хозяевами, что он знает многих американцев, которые охотятся за такими вещами. Знакомые Мари были большей частью продавцами, а не покупателями, и когда она рассказывала, какую сумму этот молодой волшебник сумел выторговать для испанской герцогини, она окрашивала свой рассказ в тона, приятные для продавцов; американские миллионеры изображались взбалмошными людьми, бросающими на ветер деньги, подобно сеятелю Милле, который разбрасывает семена, черпая их пригоршнями из мешка.

Все это пришлось очень кстати для Ланни и Мари. Три года прошло с тех пор, как началось их сближение, — достаточно долгий срок, чтобы обнаружить обоюдные слабости и недостатки. Связывавшее их чувство не угасло, но умственные интересы их порою сильно расходились. Мари не интересовалась политикой и старалась не говорить о ней. Ланни не мог или не хотел держаться этого правила. Он продолжал встречаться с людьми, разжигавшими у него интерес к политике, с людьми, которых ненавидела и боялась его подруга. Он знал это и старался не упоминать о встречах с ними; но каким-то образом всегда обнаруживалось, где он был, и, если даже он таил от нее свои мысли, Мари угадывала их, и это порождало в ней печаль, а в нем — раздражение.

Может быть, каждый из них и нашел бы в себе силы оставить в покое другого с его взглядами, но мир и мировые события не оставляли никого в покое и назойливо требовали внимания. Оккупация Рура продолжалась, и вопли, доносившиеся из Германии, раздирали слух всей Европы. Германия лежала во прахе, и Франция наступила ей на грудь. Оставалось выбирать: либо сочувствовать Франции, либо быть другом бошей и, следовательно, подозрительной личностью. Дени де Брюин приходил с совещаний своей партии и рассказывал, что он видел и слышал, что предпринимает Пуанкаре и чего ждут от этих мер его сторонники. Ланни все это казалось ужасным, почти безумным; но он знал, что Мари разделяет эти взгляды; а Мари знала, что Ланни они ненавистны. Единственным средством избегнуть ссоры было отгородить какие-то участки своей души и таить их друг от друга.

По окончании Лозаннской конференции, в середине лета, в Париж приехал Робби. Он провел воскресенье у де Брюинов. Робби слушал рассказы Дени, они беседовали, как два деловых человека, понимающих друг друга; но Ланни знал, что отец говорит не все, что думает. Когда они остались наедине, Робби заметил, что Франция запуталась окончательно, а люди, подобные Дени, не хотят этого видеть. Он сказал, что Пуанкаре, по сути дела, очень робкий и неумелый бюрократ, раб рутины и канцелярщины; он надавал французскому народу обещаний, но не может их выполнить, и теперь чертовски напуган, потому что после всех посулов, с которых он стартовал, он не знает, как прийти к финишу.