Эптон Синклер - Между двух миров

— Знаю его только по имени, но постараюсь разузнать. Многие журналисты встречались с большевиками и охотно говорят о них.

Ланни, конечно, поспешил снова повидаться со Стефом, чтобы узнать подробности встречи. Он был очень разочарован, так как журналист сказал: — Он ничем не отличается от других: недоволен устройством мира, но не хочет понять, что и он в ответе.

— Можете вы мне рассказать подробности?

— Я скажу вам одну вещь, важную для вас, — продолжал Стеф. — Я заставил его признать, что он не имеет права навязывать вам свои взгляды. Я доказал ему, что это значит не уважать вашу индивидуальность. Я положил его на обе лопатки.

— О Стеф, я не могу и сказать вам, что это значит для меня. Я живу в какой-то тюрьме. Вы думаете — он отнесся к этому серьезно?

— Он говорил серьезно. Но будет ли он в состоянии отказаться от своей прежней линии — это, конечно, другой вопрос.

На одной из разукрашенных улиц праздничной Генуи Ланни столкнулся с тремя кавказцами в черных сапогах и больших барашковых шапках, теми самыми, которые на Парижской конференции рассказывали ему на ужасном французском языке, придвинув вплотную свои разгоряченные лица и обдавая его брызгами слюны, о своих злоключениях и разочарованиях. Здесь они были уже не в качестве официальных представителей, а на положении изгнанников и отщепенцев; их песенка была спета, и тот, кому достанется нефть в их родном краю, не заплатит им ни гроша. Они снова окружили добродушного Ланни Бэдда, изливая свои горести, и ему нелегко было убедить их, что он уже не занимает официального поста и уже не является своего рода трубопроводом информации или пропаганды.

Все малые нации были представлены здесь; их официально пригласили и встретили под звуки фанфар; но кто затем обращал на них внимание? Их истощенные и обанкротившиеся страны нуждались в рельсах и товарных вагонах, плугах и семенах, керосине и иголках, чтобы заштопать прорехи в износившейся одежде, — короче говоря, в деньгах, деньгах и деньгах, — а кто же ссудит их деньгами? Они обивали пороги отелей и вилл, где остановились приехавшие государственные деятели, и отравляли жизнь несчастным секретарям. Они сидели в кафе, меланхолически попивая вино, готовые плакать в жилет любому иностранцу, который согласился бы слушать их. Они особенно охотились за американцами, так как в Америке были все деньги, какие еще остались в мире. У Ллойд Джорджа был замечательный новый план: международный заем в два миллиарда долларов для реконструкции Европы. Предполагалось, что Америка даст половину, и Ланни осыпали вопросами: что ему известно об этом? Когда будет предоставлен заем? Как он будет распределен? Где можно будет получить свою долю?

Тяжело юноше-идеалисту сознавать, что он даже не пытается помочь миру совладать с бедствиями, которые на него обрушились, Тяжело слушать внутренний голос, говорящий: я один из волков, что бродят возле стада и высматривают добычу — заблудшую или слабую, молодую или старую, которую я мог бы унести. Я сын волка, и бесполезно говорить, что мне не нравятся поступки моего отца-волка, раз я живу на то, что он добывает.

Словом, в душе Ланни Бэдда происходил моральный кризис. Генуэзская конференция была для него не отдыхом, а временем внутренней борьбы и глубокой тревоги. Он никому не говорил об этом, если не считать короткой беседы со Стефом; и, конечно, его отец ничего не делал, чтобы облегчить ему этот кризис — внимание Робби было целиком устремлено на добычу, и у него не было времени для всяких глупостей. Если бы он знал, что сын его страдает, помогая ему вырвать нефтяную концессию, он отмел бы в сторону эти пустые бредни, которые надо возможно быстрее преодолеть. Время от времени, на досуге, можно сидеть и слушать радикальную болтовню, называемую «идеями»; но именно теперь предстояло заработать или потерять большие деньги, и, если Робби нужно было рекомендательное письмо, он старался его получить; если ему нужна была информация, он предлагал Ланни пойти и добыть ее; и он не спрашивал у Ланни, согласуется ли это с его понятиями о деликатности и хорошем тоне.

Итак, Ланни бродил по улицам старинного города, пожираемый огнем внутреннего разлада. Нужно ли ему столько денег? Нужно ли так много денег кому бы то ни было? Даже если допустить, что нужно, — кто имеет право калечить мир, чтобы добыть их? И притом называться «практическим человеком», а всех других называть «мечтателями». Этот вопрос созревал в душе Ланни восемь лет — точнее говоря, с 31 июля 1914 года.