Эптон Синклер - Между двух миров

Но Бриан был доволен; это был весельчак, он любил быть на виду и не разбирался в тонкостях: смеются ли люди с ним или над ним. Он был переутомлен и радовался отдыху на ломе природы; следом за ним тянулась толпа любопытных зрителей и зрительниц. Сыщики держали их на почтительном расстоянии, но они оживляли картину своими яркими нарядами.

Когда он уселся отдохнуть среди лунок вместе с жизнерадостным английским премьером, Ллойд Джордж сказал, что он только что беседовал с Ратенау — это, безусловно, порядочный человек и незаурядный писатель, — почему бы Бриану не встретиться с ним частным образом и почему бы им не попытаться понять друг друга? Было ли то влияние солнечного света, или личное обаяние уэльского колдуна, или, может быть, неотразимый престиж английского правящего класса? Как бы то ни было, Бриан, бывший в особенно добродушном настроении, согласился. Но где же им встретиться на Ривьере гак, чтобы об этом не пошли сплетни? Ллойд Джордж сказал, что это он берет на себя, и предложил время — на завтра в 5 часов.

В Бьенвеню поднялась суматоха, невиданная за всю его двадцатилетнюю историю. Наехали английские агенты, французские и немецкие секретари, полицейские чиновники, сыщики, все шептались друг с другом и совещались с хозяйкой и ее сыном, которого никто из них, по счастью, не видел с итальянской синдикалисткой на пляже в Жуан-ле-Пэн! Ланни обошел с ними всю усадьбу и показал им задние ворота, выходившие на другую дорогу; он предложил, чтобы немецкий министр и его сотрудники подъехали но этой дороге, остановились у ворот и незаметно вошли в калитку, а машина поедет дальше. Им придется немного пройтись пешком, но доктор Ратенау не неженка, — сказал его секретарь.

Французский премьер подъедет к главным воротам; после этого ворота запрут, и охрана будет сторожить Бьенвеню изнутри. Ни анархистам, ни журналистам сюда не пробраться.

Ланни никогда не сидел свою мать в такой ажитации. Ей пришлось вызвать Эмили и Софи Тиммонс и посоветоваться с ними, что надеть, какие подать сандвичи и какого тона цветы поставить в гостиной. Она не могла пригласить их, так как по уговору в доме не должно было быть никого, креме нее, ее сына и слуг. Никого — даже Курта, тут уж не до музыки; будут решаться судьбы Европы, и, наконец-то, между Францией и Германией установится мир, настоящий мир. Бьюти всегда жаждала мира, хотя в то же время очень хотела продавать пушки! — Ланни, — воскликнула она рано утром, — Бьенвеню попадет в учебники истории!

Верно! Они закажут медную дощечку и прибьют ее рядом со входной дверью: «В этом доме 11 января 1922 г. произошла встреча премьер-министра Франции Аристида Бриана с немецким министром реконструкции Вальтером Ратенау и были выработаны условия примирения между Германией и Францией».

— Как ты находишь? — спросил Ланни.

Взволнованная мать обняла его с восторженным возгласом:

— О сокровище мое!

Но, увы! Человек предполагает. Как раз в ту минуту, когда был приготовлен последний сандвич, когда его завернули в масляную бумагу, чтобы сохранить в свежем виде, когда вино было поставлено в лед, а цветы в разнообразных сочетаниях расставлены по комнатам, когда парикмахер начал причесывать Бьюти, а горничная раскладывала на постели ее платье, — как раз в эту минуту было получено самое огорчительное из известий, когда-либо переданных по телефонным проводам. Секретарь м-сье Бриана с сожалением извещал, что премьер вынужден срочно выехать в Париж в связи с правительственным кризисом, требующим безотлагательного его присутствия.

И все в го из-за проклятой игры в гольф — по крайней мере, так до самой могилы будет утверждать Бьюти Бэдд. Когда снимки были получены в Париже, они вызвали там взрыв ярости. Юноши и старики, богатые и бедные, мужчины и женщины — все со стыдом убедились, что англичане выставили их национального лидера на посмешище. Гольф — это не французская игра; да и какие могут быть у французов игры в то время, когда миллионы вдов оплакивают своих мужей и в стране атмосфера трагедии. Так вот как решаются судьбы родины! Между двумя партиями в гольф или между игрой в гольф и чашкой чая. Журналисты на этот счет расходились в показаниях.

Провинившегося государственного мужа вызвали на родину, ибо Ривьера — это не настоящая Франция, это увеселительный сад, сдаваемый в наем международным бездельникам. Провинившийся выступил в палате, где защищал себя в пространной речи, которая показалась всем скорее оправданием Германии, чем Франции; она была наполнена неприятными цифрами, которые показывали, что народ все время обманывали, что его враги вышли сухими из воды и что нет возможности возместить убытки и спасти отечество. Войну выиграли, но мир проиграли, и теперь надо решить, стоит ли начинать все сначала.