Эптон Синклер - Между двух миров

Яхта также зашла отдохнуть в гавань воздвигнутого на болоте великого города дворцов и соборов. Путешественники заблаговременно запаслись визами, но оказалось, что нужно пройти еще целый ряд формальностей. В эти дни не слишком много яхт подплывало к петровскому «окну в Европу», и перегруженным работой, недоверчивым революционерам трудно было представить себе, что есть на свете люди, не имеющие других занятий, как плавать из одного порта в другой на судне, которое могло бы вместить ребят целой школы или больных целого санатория.

В конце концов иностранцы получили разрешение сойти на берег и тратить свою «валюту» в новом государстве рабочих.

Путешественники осматривали, что кому нравилось, точнее, что кого интересовало. Из старших кое-кто бывал в этом городе в царское время, и теперь они со вздохом вспоминали тогдашнюю роскошь и разгульное веселье статных и элегантных офицеров, оживленное движение, магазины, пышные зрелища. С их точки зрения, город представлял собой сплошные трущобы.

Но перед молодежью открывался новый, неисследованный мир. Так как они знали всего лишь несколько русских слов, то пользовались услугами гидов — молодых женщин, которых прикомандировывали к туристам. Эти молодые женщины были пламенными пропагандистками, они относились покровительственно к гостям из рядов буржуазии, а почувствовав антагонизм, немедленно затевали дискуссию; но, если вы их называли «товарищ» и вам удавалось внушить им доверие, они готовы были водить вас по городу шестнадцать часов в сутки, показывая ясли и детские сады, стадионы и фабрики-кухни, поликлиники и лаборатории и все те чудеса нового мира, который они строили с такой радостью и гордостью. Для них это было «будущее», как оно было будущим для Линкольна Стефенса девять лег назад, и это будущее жило и действовало, как сумел в свое время увидеть Стефенс. Возникали гигантские заводы, и рабочие учились руководить ими; запруживались реки, строились мощные электростанции — все это было общественной собственностью, которой каждый по-хозяйски гордился.

Между обеими группами туристов постепенно нарастал конфликт. Бывшая баронесса Софи Тиммонс отыскала семью своих старых друзей; некогда они принадлежали к сливкам плутократии, а теперь были выселены из своего дворца, ютились в одной комнате и бедствовали. И вот этот город казался Софи кошмаром, из-под власти которого она всеми силами стремилась вырваться. Она, ее приятельница Марджи и их кавалеры возвращались в гостиницу, садились за обильный, но не особенно изысканный обед и обменивались новыми горестными впечатлениями. — Ах, уедем скорее отсюда! — восклицали они с каждым днем все громче и громче.

Сначала предполагалось, что яхта посетит финские порты, а затем двинется в обратный путь по водам Ботнического залива. Однако теперь молодежь заявила: — Хорошо, но только без нас! Мы хотим посмотреть совхозы и еще много кой-чего интересного, а потом мы догоним вас в Хельсинки.

Так и условились: доволен был и Ланни, ибо в Ленинграде имелась одна из величайших в мире сокровищниц искусства — Эрмитаж, и он готов был целыми днями бродить по его огромным залам. Правда, Розмэри не так уж сильно увлекалась живописью, но она решила остаться с ним, так как знала, что иначе ей придется вместе с Бьюти учить мамашу Робин играть в бридж.

Когда обе группы, наконец, воссоединились, стало ясно, что на яхте «Бесси Бэдд» произошел раскол. Дело не доходило до открытой войны, ибо все пассажиры были люди благо-воспитанные, но когда буржуазия, говоря о Советском Союзе, называла его трущобой, интеллигенция спрашивала: знают ли эти высокомерные господа, что такое трущобы? Видели они их в Лондоне, Берлине и Париже? А когда буржуазия интересовалась, что же общество выиграет, если всех равнять по самому низкому уровню, следовал ответ, что в капиталистических странах трущобы — неотъемлемая часть их строя, а между тем в благоденствии Советского Союза, когда оно будет упрочено, примут участие все. Подобные дебаты происходили тогда во всех уголках земного шара; то «будущее», которое намеревались построить красные, всюду служило яблоком раздора, и здесь на борту яхты был только один выход, чтобы молодое поколение вело свои беседы на одном конце палубы, а старшие играли в бридж на другом конце.

Это испортило поездку и отравило удовольствие хозяину и хозяйке. Иоганнес принимал создавшееся положение не жалуясь, однако ему пришлось расстаться со своей мечтой — воспользоваться этим стройным белым судном для приобретения и закрепления благосклонности привилегированного класса. Для этого ему следовало бы оставить дома своих обожаемых мальчиков и их жен, а тогда все удовольствие было бы испорчено и для мамы, которая предпочитала не расставаться со своими сынками, какие бы радикальные взгляды они ни исповедовали. В конце концов, кое-что можно было сказать и в их защиту: жить в капиталистических трущобах не очень-то весело, папа сам пусть вспомнит. Он обсудил вопрос с Ланни, прогуливаясь взад и вперед по палубе в одну ветреную ночь, и единственное, что молодой человек мог предложить владельцу яхты «Бесси Бэдд», — это стать последователем новых взглядов и предоставить стройное белое судно для нуждающихся в отдыхе пролетариев. Словом, плавучий «парк культуры и отдыха»!