Адальберт Штифтер - Бабье лето

— Есть ли такие заново сделанные предметы в вашем доме? — спросил я.

— Ничего значительного, — ответил он. — Иные разбросаны по округе, иные собраны не в этом доме, а в других местах. Если у вас есть или возникнет когда-либо интерес к таким вещам и ваша дорога вновь приведет вас сюда, будет нетрудно доставить вас в такое место, где вы сможете увидеть множество наших лучших изделий.

— Дороги, которыми ходят люди, очень различны, — отвечал я, — и кто знает, не была ли дорога, приведшая меня из-за грозы на ваш холм, хорошей дорогой и не случится ли мне еще раз пройти ее.

— Очень справедливое замечание, — ответил он, — дороги людей очень различны. Вы в этом еще больше убедитесь, когда станете старше.

— А этот дом вы построили специально для столярной мастерской? — спросил я затем.

— Да, — отвечал он, — мы построили его специально для этой цели. Но возник он гораздо позднее, чем наш жилой дом. Когда мы уже стали изготовлять вещи у себя дома, очень легко было сделать следующий шаг — устроить собственную мастерскую. Но строительство дома было отнюдь не самым трудным делом, гораздо труднее было найти людей. Столяров у меня побывало много, и мне приходилось их увольнять. Сам понемногу учась, я сталкивался с упрямством, своеволием, косностью. В конце концов я стал брать таких людей, которые не были столярами и сначала должны были здесь обучиться. Но и у них, как и у их предшественников, был один грех, весьма распространенный в рабочем, да, пожалуй, и других сословиях, — грех довольства достигнутым или нерадивости, которая всегда говорит: «Сойдет и так» — и всякие дальнейшие условия считает ненужными. Грех этот присутствует и в самых незначительных, и в самых важных делах жизни, и в прежние годы я с ним часто встречался. Я думаю, что он натворил много бед. Из-за него погибло множество жизней, и великое множество других, даже если они и не погибли, он сделал несчастными и бесплодными. Произведениям, которые иначе были бы созданы, он не дал родиться, а искусство и все, что с ним связано, было бы при этом грехе вообще невозможно. Только настоящие мастера своего дела лишены этого греха, и из них-то и выходят художники, поэты, ученые, государственные мужи и великие полководцы. Но я отклоняюсь от темы. В нашей мастерской этот грех приводил лишь к тому, что ничего существенного у нас не получалось. Наконец я нашел человека, который не бросал сразу работу, когда я на него наседал; но в душе он, наверное, довольно часто раздражался и клял мое упрямство. После обоюдных усилий дело пошло. Влияние стали приобретать изделия, сочетавшие в себе точность с целесообразностью, и они-то служили теперь руководством. Возрастало внимание к красоте форм, легкое и тонкое предпочиталось тяжелому и грубому. Он подбирал себе помощников и воспитывал их в своем духе. Одаренные быстро освоились. Стали заниматься химией и другими естественными науками, а для душевного развития читали художественные сочинения.

После этих слов он подошел к человеку, подыскивавшему дощечки в соответствии с лежавшим перед ним рисунком, и сказал:

— Не будете ли вы добры показать нам некоторые чертежи, Ойстах?

Молодой человек, к которому были обращены эти слова, поднялся, оторвавшись от работы, и явил нам свой спокойный, любезный нрав. Он снял с себя зеленый суконный фартук и прошел со своего рабочего места к нам. Рядом с этим местом в стене находилась стеклянная дверь, затянутая снаружи складками зеленого шелка. Отворив ее, он провел нас в приятного вида комнату. В этой комнате с искусно выложенным полом стояло несколько широких гладких столов. Из ящика одного из них молодой человек вынул большую папку с чертежами, открыл ее и разложил на столе. Увидев, что чертежи извлечены для просмотра, я стал медленно переворачивать листы. Это были сплошь чертежи построек, показывавшие то общий их вид, то отдельные части. Выполнены были чертежи и, как принято говорить, в перспективе, и в иных планах, в продольном и поперечном сечениях. Поскольку я сам долгое время занимался рисованием, хотя и предметов иного рода, то за этими чертежами я был больше на месте, чем возле старинной мебели. Зарисовывая растения и камни, я всегда стремился к большой точности и старался с помощью простого карандаша передать суть так, чтобы можно было распознать род их и вид. Правда, лежавшие передо мной рисунки изображали постройки. Я никогда не рисовал построек, я, собственно, по-настоящему не рассматривал их. Но, с другой стороны, линии крупных сооружений, слоев материала и больших плоскостей были такими же, какие являли мне скалы и горы, а легкие завитки украшений были знакомы мне по растениям. Ведь, в конце концов, все постройки созданы по образцам, которые дала природа — в виде, например, округлостей и зубцов скал или даже елей, сосен и других деревьев. Поэтому я рассматривал чертежи довольно подробно, обращая внимание на их соответствие действительности. Перелистав их, я перевернул всю пачку и еще раз просмотрел каждый лист.