Адальберт Штифтер - Бабье лето

И вот я сидел в этом белом доме, куда поднялся, чтобы переждать в нем грозу.

Солнце все еще падало на дом, косо заглядывало в окна комнаты, где я сидел, и ложилось светлыми полосами на прекрасный пол. Через некоторое время мной овладело странное ощущение, которого я сначала не мог себе объяснить. Мне показалось, что я сижу не в комнате, а на воле, в каком-то тихом лесу. Я посмотрел в сторону окон, чтобы объяснить себе это чувство; но окна не дали мне объяснения: я увидел в них небо, местами ясное, местами облачное, а под небом — сад с поднимающимися над зеленой листвой цветами — такую картину я видел уже, наверное, множество раз. Я чувствовал, как меня обдает чистый, свежий воздух. Причина оказалась в том, что окна комнаты были открыты в верхних своих частях. Они открывались не внутрь, как то обычно бывает, а только отодвигались, причем так, что передвинуть можно было в раме то стекло, то легкую вуаль из бело-серого шелка. Когда я находился в той комнате, верх окна закрывала вуаль. Воздух вливался свободно, а мухам и пыли доступа не было.

Хотя чистый воздух и напоминал о вольном просторе, полного объяснения в этом я не нашел. Я заметил и кое-что другое. В комнате, где я находился, не слышно было ни малейшего звука из тех, что во всяком жилом доме, даже в самом тихом, более или менее слышны издали. Это отсутствие домашних шумов хоть и скрывало близость заселенных комнат, но, как и свежий воздух, не могло создать ощущения, что вокруг лес.

Наконец я, кажется, доискался до причины. Я почти непрерывно слышал, как поют наперебой птицы, то близко, то далеко, то тише, то громче. Сосредоточившись на этом наблюдении, я вскоре отметил, что слышу пенье не только тех птиц, что гнездятся вблизи человеческого жилья, но и таких, чьи голоса и щебет были знакомы мне только по лесам и глухим зарослям. Этот ненавязчивый, знакомый мне по походам в горы и действительно не сразу замеченный мною шум и был, по-видимому, главной причиной моего заблуждения, хотя тишина комнаты и чистый воздух тоже ему способствовали. Прислушавшись к этому нестройному щебету, я действительно различил в нем голоса очень редких и всегда живущих в лесной глуши птиц. Это поразительно не соответствовало жилой и благоустроенной комнате.

Но когда я нашел, или решил, что нашел, причину странного ощущения, оно утратило большую часть своей загадочности, а тем самым и приятности.

Стоило мне обратить внимание на пение птиц, я сразу заметил и нечто другое. Когда приближается гроза и воздух тяжелеет от духоты, лесные птицы обычно замолкают. Помню, что в такие минуты я в самых прекрасных, самых густых, самых глухих лесах не слыхал ни малейшего звука, разве что раз-другой стукнет дятел или коротко вскрикнет тот коршун, которого местные жители зовут водолеем. Но даже он умолкает, когда гроза совсем уж близка. Только птицы, живущие рядом с человеком и так же, как он, боящиеся грозы, или те, что гнездятся где-то на вольном просторе и, может быть, восхищаются ее величественным приближением, возвещают ее приход. Так, например, я видел, как ласточки, с их белыми брюшками, кружатся над густыми тучами надвигающейся грозы, и сам слышал их крики, и видел, как взлетают к темным тучам поющие жаворонки. Пение лесных птиц показалось мне дурным знаком для моего предсказания. Не было и никаких признаков начала грозы, которое я, сворачивая с дороги, считал не таким далеким. Солнце еще освещало дом, и блестящие полосы света все еще лежали на прекрасном паркете.

Мой гостеприимец старался, казалось, подольше оставить меня одного, вероятно, чтобы дать мне возможность удобнее отдохнуть; он не возвращался дольше, чем я ожидал после его слов.

Когда сидение перестало доставлять мне то удовольствие, что вначале, я встал на цыпочках, чтобы поберечь пол, прошел к этажерке посмотреть книги. Но там оказались почти одни только поэты. Я нашел тома Гердера, Лессинга, Гёте, Шиллера, переводы Шлегеля и Тика из Шекспира, греческого Одиссея, но и кое-что из риттеровского «Описания земли», из «Истории человечества» Иоганна Мюллера и из сочинений Александра и Вильгельма Гумбольдтов. Отставив поэтов, я взял «Путешествие в тропические страны» Александра Гумбольдта, которое хоть и знал уже, но всегда читал с удовольствием. С книгою я и вернулся к своему креслу.

Я успел не так уж мало прочесть, когда вошел наконец хозяин.

Поскольку его так долго не было, я думал, что он, наверное, переодевается ради гостя из-за своего затрапезного вида. Однако он возвратился в том же платье, в каком стоял передо мной у решетки ворот.