Джон Голсуорси - Фриленды

«Милый мальчик! Как он добр! Какая жалость, что он позволяет этой морщинке уродовать свой лоб!» Вслух же она сказала бы:

— Да, милый, это очень грустно! Но я ведь так плохо во всем этом разбираюсь. — А если бы у власти в это время были либералы, она добавила бы: — Конечно, у нас сейчас ужасное правительство. Я непременно тебе покажу проповедь милейшего епископа Уолхемского. Я ее вырезала из «Ежедневного Чуда». Он так мило все это выражает, у него такие правильные взгляды!

А Феликс, вскочив, походит немножко, а потом снова сядет, чуточку слишком резко. И тогда, словно умоляя простить ее за то, что она «плохо разбирается в этом», Фрэнсис Фриленд вытянет руку, которая, несмотря на свою белизну, никогда не была рукой бездельницы, и разгладит ему лоб. Его иногда трогало до слез, когда он видел, с каким отчаянием мать старается понять его обобщения и с каким облегчением вздыхает, когда он оставляет ее в покое и она может сказать:

— Да, конечно, дорогой, но я хотела бы показать тебе эту новую разбухающую пробку. Просто чудо. Ею можно заткнуть все что угодно!

Посмотрев на нее, он понимал, что напрасно заподозрил ее в иронии. Часто в таких случаях он думал про себя, а иногда и говорил ей:

— Мама, ты самый лучший консерватор из всех, кого я знаю!

Она поглядывала на него с только ей одной присущим нежным недоверием, не понимая, хотел сын ей сказать что-то приятное или наоборот.

Дав ей полчаса отдохнуть, Феликс прошел в голубой коридор, где к услугам Фрэнсис Фриленд всегда была готова комната, которая не успевала ей надоесть, ибо она никогда долго в ней не заживалась. Мать лежала на кушетке в просторном сером кашемировом платье. Окна были отворены, легкий ветерок шевелил ситцевые занавески и разносил по комнате запах стоящей в вазе гвоздики — ее любимых цветов. В этой спальне не было кровати, и она настолько отличалась от других комнат в доме Клары, словно, презрев законную владелицу, здесь поселился дух совсем иной эпохи.

У Феликса было такое ощущение, будто здесь не слишком ухаживают за бренной плотью. Скорее наоборот. Плоти здесь не было и следа, словно тут считали, что она «не очень прилична». Не было ни кровати, ни умывальника, ни комода, ни гардероба, ни зеркала, ни даже горшка с любимой цветочной смесью Клары.

— Неужели это твоя спальня, мама? — недоумевая, спросил Феликс.

Фрэнсис Фриленд ответила со смущенным смешком:

— О да, милый! Я должна показать тебе мое устройство. — Она встала. — Видишь, это уходит сюда, а то уходит туда, а вот это — опять сюда. Потом все вместе идет под это, после чего я дергаю вон то. Правда, чудесно?

— Но зачем? — спросил Феликс.

— Ну как ты не понимаешь? Все так мило, никто ничего не замечает. И никаких хлопот.

— А когда ты ложишься спать?

— Ну тогда я просто кладу одежду сюда и открываю это. Вот и все. Просто прелесть!

— Понимаю, — сказал Феликс. — Как ты думаешь, могу я спокойно сесть вот на это, или я куда-нибудь провалюсь?

Фрэнсис Фриленд поглядела на него и сказала:

— Гадкий мальчик!

Феликс уселся на то, что по виду напоминало кушетку.

— Право, — сказал он с легким беспокойством, потому что чувствовал в ней какую-то тревогу, — ты изумительный человек.

Фрэнсис Фриленд отмахнулась от этой похвалы, очевидно, сочтя ее неуместной.

— Что ты, милый, ведь все это так просто!

Феликс увидел у нее в руке какой-то предмет.

— Это моя электрическая щеточка. Она сделает с твоими волосами просто чудеса! Пока ты так сидишь, я ее на тебе попробую.

Возле его уха послышались треск, жужжание, и что-то, словно овод, впилось ему в волосы.

— Я пришел рассказать тебе, мама, очень важную новость.

— Да, да, милый, я так рада буду ее услышать; ты не обращай внимания, это превосходная щетка, совсем новинка!

«Непонятно, — думал Феликс, — почему человек, который так, как она, любит все новое, если это предмет материального мира, даже не взглянет на самое малое новшество, если оно принадлежит миру духовному?» И пока машинка стрекотала по его голове, он излагал ей положение дел в Джойфилдсе.

Когда он кончил, Фрэнсис Фриленд сказала:

— А теперь, милый, немножко нагнись.

Феликс нагнулся. Машинка начала безжалостно дергать волоски у него на затылке. Он довольно резко выпрямился.

Фрэнсис Фриленд с укором разглядывала машинку.

— Какая досада! Никогда раньше она так себя не вела…

— Наверно! — пробормотал Феликс. — Но что ты думаешь о том, что творится в Джойфилдсе?