Джон Голсуорси - Фриленды

Около самой тюрьмы она коснулась его плеча:

— Посмотри, папа!

И Феликс прочел надпись на углу той улицы, где стояла тюрьма: «Аллея любви».

Дирек ждал их у входа. После долгих переговоров их наконец повели по коридору, где в прошлый раз Недда видела арестанта, который мыл пол и смотрел на нее. Затем они вышли во двор, куда заключенных выводили на прогулку и где они шагали, образуя живой, движущийся узор. Еще несколько ступенек, и они очутились в тюремной больнице. Здесь в выбеленной комнате стояла узкая кровать, а на ней лежало тело великана-батрака, завернутое в простыню.

— Мы похороним его в пятницу. Жаль человека: такой силач.

Услыхав слова надзирателя, Феликс вздрогнул. Как страшен последний покой этого мертвого тела!

В застывшей неподвижности смерти есть та же красота, что и в величественных зданиях, — как удивительно мертвое тело, словно дивящееся тому, что совсем недавно оно было живым. Черты мертвеца хранят отпечаток страстей и желаний, любви и ненависти, всей его немой, суровой и заурядной жизни. Всем своим видом, взывающим к жалости, он как будто спрашивает свою душу: «Зачем ты покинула меня?»

Смерть! Есть ли что-нибудь поразительнее мертвого тела, — совершенное творение жизни, ей уже больше не нужное. Оно еще есть, но его уже нет, — что может быть таинственнее этого?

На разбитой голове виднелась повязка, а под ней уже закрытые глаза, в которых некогда светилась такая тоска! На небритом лице — волосы у покойников растут быстрее, чем у живых, — смерть своим величием сгладила то, что в нем было грубого и мрачного, и оно застыло с выражением задумчивой покорности. Связана ли еще душа с этим телом? Где она? Не витает ли она здесь, в комнате, видимая только Диреку? Стоит ли она рядом с тем, что осталось от батрака Трайста, смиреннейшего из людей, который все же осмелился восстать, хотя был рабом и потомком рабов, испокон веку рубивших деревья, носивших воду и выполнявших приказы других людей? Или его душа уже стала крылатой и взывает к душам всех, кто еще унижен и порабощен?

Тело Трайста вернется в землю, которую он обрабатывал, дикие травы вырастут на его могиле, а времена года будут обвевать ее ветрами и кропить дождем. Но где то, что связывало эти мертвые члены в одно живое целое? Где косноязычный и медлительный дух, который не спрашивал, что такое жизнь, и был слепо предан всем, от кого видел добро, а потом вдруг поддался темному инстинкту разрушения, тому, что у людей привилегированного общества именовалось бы вспыльчивостью. «Где он?» — спрашивал себя Феликс.

А о чем думает Недда и этот измученный мальчик — о чем они думают? Их лица выражают только одно — глубочайшую сосредоточенность, словно они пытаются понять, что же сковало мертвое тело в этом жутком покое? Это их первое соприкосновение со смертью; они впервые поняли, какая преграда отделяет мертвого от живых. Ничего удивительного, что это заслонило у них все другие мысли и чувства.

Недда первая направилась к выходу. Феликс пошел с ней рядом, удивляясь ее самообладанию. Вид смерти потряс ее меньше, чем весть о ней. Она тихо сказала:

— Я рада, что видела его; теперь я буду вспоминать его таким примиренным и спокойным — в прошлый раз он был совсем другой…

Дирек нагнал их, и они молча пошли обратно в гостиницу. Но у самого входа Недда вдруг попросила:

— Дирек, пойдем со мной в собор, я не могу сейчас оставаться в четырех стенах.

К огорчению Феликса, юноша кивнул, и они ушли. Может быть, следовало их задержать? Пойти с ними? Как должен был поступить настоящий отец? И, тяжело вздохнув, Феликс вернулся в номер.

В этот тихий вечер на темно-синем небе сияла яркая луна, и залитая ее светом улица была полна гуляющих. Большой собор, вонзивший в небо тяжелые башни, был заперт. Они постояли около, задрав головы, и Недда вдруг подумала: «Где похоронят Трайста, ведь он самоубийца? Неужели не позволят положить его на кладбище? Но ведь чем несчастней был человек, тем добрей надо к нему быть».

Они свернули в переулок; на углу, как привидение белел старинный деревянный особняк; за ним кто-то из церковных магнатов разбил большой сад, и он словно притаился за высокой оградой; там поднимались платаны, простирая во все стороны густые ветви, которые в этот прекрасный августовский вечер застили свет углового фонаря и отбрасывали на мостовую густые тени. Зажужжал майский жук, черный котенок играл со своим хвостом на ступеньке в одной из ниш. Переулок был пуст.