Эйно Лейно - Мир сновидений

Было это осенью, и ни один прохожий не забредал в лесную торпу до самого Рождества. А тогда все уж снег покрыл, и лишь печная труба избы торчала среди белого поля. Так никогда и не узнали, что стряслось с обитателями торпы. Сообща порешили, что погибли они при ночном пожаре.

Добираюсь до конца причала. Он кажется прогнившим, хотя хорошо помню тот теперь уже далекий день, когда его по инициативе моего отца установили там, на срубе, наполненном камнями.

Длинным он должен был быть, чтобы маленькие паровые суда, поддерживавшие сообщение между Каяни и Ваалой, при случае могли завернуть к нему. Широким он должен был быть, чтобы на скамьях, расположенных по обе стороны причала, помещалось изрядное количество провожающего народа. Двойные поручни должны были быть у него, чтобы желторотая мелюзга, к которой в то время причисляли и меня, не соскользнула с гладких досок пусть даже и в мелкую воду.

— Но ведь отсюда можно упасть! — заметил я, для пущей убедительности повисая головой и верхней частью туловища в пустом пространстве над водой.

— Тот, кто сам себя отсюда уронит, пускай и падает, — был лаконичный ответ отца.

Я почувствовал себя уязвленным собственной глупостью.

С оконечности этого причала позже я до самого рассвета слушал звуки такого множества белых летних ночей. Последние цоканья певчего дрозда в темнеющей зелени леса напротив и крики чайки с далекого Сокаярви, откуда они звучали плачем испуганного ребенка.

На добрую шведскую версту [19] Шведская верста — 2,672 м. разносился визг уключин одинокого гребца. Доносилось до слуха редкое погавкивание какого-то верного стража с мыса Паркинниеми; на него через зеркально спокойное Палтаярви столь же настойчиво там и сям отзывались другие собачонки поменьше.

А если очень напрячь нервы, то сквозь все другие ночные звуки можно было различить неясный гул Бабьего и Березового порогов в Каяни, где они, нимало не интересуясь историей государств и судьбами людей, все так же наигрывали свой тысячелетний напев.

С того же синего моста наблюдал я множество красивых и бледных августовских лунных вечеров, в которых уже сквозило ощущение осени: летел желтый березовый лист и вставал из бесконечных уремов [20] Урем — заросшая лесом и кустарником болотистая низина на берегах водоёмов. и лесных болот в конце залива туман седого заморозка. Крался потихоньку вдоль берегов бухты, сочащихся сыростью покосов, лугов и полей, доставал уже до верхушек деревьев и вскоре закрывал Малый остров в устье залива.

Луна светила тогда, как сквозь кисейную стену. Природа отдыхала. Ветра не было, не скрипел флюгер на шесте.

В такую ночь могла и погибель прийти, унести годовые труды земледельца и уничтожить всякую надежду на жизнь во многих домах, хижинах и избах по всему Каянскому краю.

Тогда казались напрасными цветы любви маленького старичка. Не спасали больше ни разбуженные ими нежные мечтания, ни тихо звучащие в отдаленных воздушных замках стихотворные рулады.

Озноб пробегал у меня по спине, загоняя меня против воли в уютное тепло постели.

Этот причал позднее избрал мирным приютом своей старости наш верный сторожевой пес Товарищ, который, между прочим, входил в «домашнее правление» и считал себя там незаменимым.

Он просиживал на причале вечера напролет. И не уступал своего места никому — разве что мне, столкнувшему его однажды летней ночью оттуда в озеро. С тех пор он, несмотря на все свои одинокие ночные размышления, держал ушки на макушке. Как бы тихо я ни пытался приблизиться к мосткам, он слышал шаги, угадывал мои намерения и медленной трусцой, правда сохраняя при этом все свое достоинство, бежал, чтобы встретить меня уже на склоне горки.

О чем он размышлял на причале, не знал никто.

Но на фоне темного противоположного берега Товарищ, с его острой мордой, загнутым в крючок хвостом, пушистой шеей и белым галстуком на груди, представлял собой очень даже живописную картину. Неподвижность взгляда, устремленного в туманные дали, уши торчком и широко расставленные передние лапы, щетинистый загривок и крепко упирающийся в поперечную балку причала зад, — чем не памятник? Глядя на него, любой посторонний мог заключить, что тут дело серьезное.