Энн Донован - ПАПА-БУДДА

Только все равно я не верила, что все это происходит по-настоящему. Я знала, что ее увезли из больницы в похоронное бюро, а завтра доставят обратно домой. По вечерам вплоть до дня похорон будут читать розарий. Тогда, наверно, я и пойму, что это не сон.

Фургон остановился у дома; из окна гостиной я видела, как из кузова достали гроб и осторожно понесли к подъезду. Я пошла в коридор и открыла входную дверь.

— Вот сюда, будьте добры, — сказала я, указывая на спальню. Установили деревянные треноги, и маму осторожно опустили на них.

— Крышку снимать?

— Да, пожалуйста.

Я вышла в прихожую; крышку подняли и поставили в углу комнаты.

— Всего доброго, миссис Маккенна. Сообщайте, если что-то потребуется.

— Спасибо. — Закрыв дверь, я повернулась к Энн Мари. — Хочешь ее увидеть?

— Да, мам.

— Уверена? Это необязательно.

— Нет, я хочу.

На маму надели белую блузку с вышитым образом Девы Марии — я об этом просила особо. Работу сделали хорошо - не хотелось думать, что обычно делают с телом, - знаю, что лицо покрывают каким-то составом, чтобы оно казалось живым. Но у нее на лице грима будто и не было, она выглядела умиротворенной – такой, как всегда.

— Мам, она будто уснула.

— Правда. Кажется, вот-вот проснется.

Когда мой папа лежал в гробу, он выглядел ужасно. Я была рада, что Энн Мари увидела смерть в первый раз вот такой.

— Доча, давай прочитаем коротенькую молитву? Ей бы это понравилось.

Мы опустились на колени. Я не знала, что сказать. Вечером, когда все соберутся, будет розарий, но теперь хотелось чего-то личного, а розарий – это когда вокруг народ. И «Радуйся, Мария» - что-то слишком обыденное. Я даже думала помолиться своими словами, но понимала, что это не то – не то, что понравилось бы маме. И вдруг, пока я стояла на коленях и думала, зазвучал тихий, но такой чудесный, чистый голос Энн Мари:

— Salve Regina, mater misericordie…

«Славься, Царица, Матерь милосердия…»

Я стояла на коленях и слушала, как звенит ее голос, в словах на латыни смысла было еще больше, оттого что я половину не понимала. Когда она допела, я обняла ее.

— Чудесно, Энн Мари. Чудесней быть не может.

— Бабушка научила. Мы эту молитву в школе проходили, а она разучила ее со мной на латыни, и мне так больше нравится, чем по-английски.

— А ты могла бы спеть ее на похоронах? Или слишком трудно?

— Ладно, мам, я попробую.

— Спасибо, Энн Мари. Бабушке это бы очень понравилось.

До понедельника все шло очень тихо. В воскресенье все собрались на розарий, и отец Михан выбрал вместе с мамой псалмы и чтения . Только с дядей Полом была беда. Вид потерянный, глаза стеклянные – он весь вечер просидел на диване. Когда мама спрашивала, как насчет такой-то молитвы, он говорил: «Ей бы это понравилось». И повторял, глядя в пустоту: «Не может быть, этого просто не может быть…» В конце концов, они что-то выбрали, и священник ушел. Мама решила, что до похорон поживет в квартире бабушки, и папа отвез меня к тете Трише и дяде Джону.

— Мама держится молодцом. Только зря она одна там ночует.

— Вот-вот. Я хотела с ней, и тетя Триша тоже, но она сказала: нет, и все. Места, мол, не хватит, и все равно ей надо побыть одной, а потом не получится.

— Тоже верно. С пятницы на ногах. От нее одна тень останется, когда все закончится.

— Точно.

— Но ты, Энн Мари, у нее такая помощница.

— Ты, пап, тоже помощник.

Я поцеловала его в щеку и выскочила из фургона. Эти слова я сказала искренне. Даже мама так считала – он и в магазин ходил, и чай готовил, и просто был рядом. Но я могла бы догадаться, что сюрпризы еще впереди.

Вечером в понедельник в половине шестого пришел старичок из Общества святого Викентия де Поля, который должен был вести розарий, и я принесла ему чай. Потом приехал дядя Пол. Он явно был навеселе.

— Энн Мари, - шепнула мама, - следи, чтобы виски на глаза ему не попадалось.

Вместе с тетей Тришей приехали тетя Агнес и тетя Мария, которую я сто лет не видела – она младшая сестра моего папы и работает в Лондоне, в какой-то очень крутой адвокатской конторе; папа зовет ее Элли-Белли Макбил .

— Мария, спасибо тебе, что приехала. — Мама поцеловала ее в щеку.

— Ужасно, Лиз, просто не верится.

— Мы готовы начать? Уже восьмой час. — Старичок посмотрел на часы и кивнул на дядю Пола: мол, чем раньше начнем, тем меньше он нагрузится.

— Еще Джимми не пришел, — сказала мама. — Где же его носит?

— Он сказал, что придет, — ответила я.