Андрэ Стиль - Конец одной пушки

Алекс раньше тоже говорил рабочим «ты».

— Больно ходить? — спросил он у Альсида и хотел было его поддержать, но старик отказался от помощи и запрыгал на одной ноге. А когда спускался по лестнице, левой рукой упирался в стену, а правой держался за перила — будто занимался гимнастикой на параллельных брусьях.

— Холодно? — спросил Алекс, когда они сели в машину…

В самом деле, сильно знобит. Алекс взял с заднего сиденья клетчатый плед и подал его Альсиду.

В автомобиле он снова начал разглагольствовать, и все в том же духе. Альсид, возможно, отнесся бы менее подозрительно к Алексу, но его останавливала такая мысль: «Товарищи подумают, что я дал себя околпачить, размяк… Срам какой!» Но об этом не могло быть и речи. Наоборот! В словах этого юнца чувствовалось какое-то уважение. Ведь Альсид по возрасту в отцы ему годился, но и не только поэтому. Все же Альсид по-прежнему молчал.

Но когда они вошли в домишко с запертыми ставнями (жена Альсида тоже работала, только в порту) и Альсид увидел, как Алекс неумело открывает ставни и привязывает их к скобкам в стене, он подумал: нехорошо принимать в штыки человека, раз он идет тебе навстречу. И вот, посмотрев в упор на молодого Блана, с любопытством обозревавшего маленькую кухню с красным плиточным полом, Альсид наконец ответил на все вопросы, из которых, в сущности, и состояла многословная белиберда Алекса.

— При нашем строе, — сказал он твердо, — ты не был бы хозяином. Но, пожалуй, такой парнишка, как ты, от этого больше выиграл бы, чем проиграл. Может, и тебе жилось бы лучше, как и всем. Во всяком случае ты был бы больше удовлетворен жизнью. А своим знаниям ты бы, наверняка, нашел лучшее применение, чем теперь.

— Это не так уж далеко от того, что я вам говорил, — ответил несколько удивленный Алекс.

— Возможно. Но все же надо тебе перепрыгнуть здоровенную пропасть.

И как нарочно их разделяла дыра, образовавшаяся в полу: недавно провалилось несколько плиток, оттого что соседний карьер, где брали песок, осел в дождливую осень.

— …А в другой раз мне пришлось сказать Венсану: «Ты меня удивляешь, Венсан… Даже младший Блан, хоть он и хозяин, и то лучше видит нашу силу, чем ты. Знаешь, почему он пустился на всякие выкрутасы? Небось, когда хозяева чувствовали себя сильнее рабочих, они не церемонились, действовали напрямик. А теперь они знают, что имеют дело с сильным противником, вот и начали хитрить, маневрировать… А кто из них еще не совсем прогнил, начинает задумываться…» Я так и сказал Венсану, потому что вижу — парень пал духом. Не приходит больше на собрания ячейки, и все ему кажется недостижимым. «Как в тридцать девятом году, — сказал он мне. — Через год нагонят к нам вдесять раз больше американцев, чем сейчас. К чему обманывать себя, все равно всех нас засадят в тюрьму…» — Значит, потух огонь, — говорит в заключение Альсид и как бы невзначай показывает на холодную печку.

Но не отменять же собрание из-за холода? Видели и не такое. Все расселись вокруг письменного стола Жильбера. Записывать, конечно, было бы удобнее за обыкновенным столом. А то упираешься коленями в тумбочки и долго просидеть в таком положении трудно. Никто не стал раздеваться. Поглядишь на нетопленую печку и еще холоднее делается, даже дрожь пробирает.

— Ну, как дела, товарищи?..

Во-первых, как идет подготовка к завтрашнему дню, к двадцать третьему декабря? Все докладывают. Сообщения товарищей занимают немного времени. Подготовка ко дню протеста против перевооружения Германии идет давно, и везде все налажено. На всех предприятиях будут проведены короткие забастовки, на одних — работу остановят на час, на других будут бастовать два часа, и в разное время дня — в зависимости от условий… На верфи все профсоюзы решили остановить работу на три часа…

— Вот что я вам еще скажу, — говорит Брассар, рабочий с верфи: — нам удалось организовать деревенских ребят, и у них теперь есть партийная ячейка. Мы всё не могли сообразить, как с ними побеседовать: их привозят в автобусах и, как смена кончится, развозят обратно по деревням. А в рабочие часы разговаривать невозможно. У нас в сухих доках такой грохот, что хоть реви, как осел, все равно ничего не слышно… Да ты, Анри, знаешь, — ты ведь к нам приходил…

Анри кивает головой, вспомнив, как он тогда был оглушен шумом, каким почувствовал себя придавленным, маленьким… Подойдя к краю ничем не огороженной отвесной стены дока, он увидел внизу глубокий котлован. На середине возвышались два огромных свежевыкрашенных судна. Они стояли на кирпичном, изумительно чистом, как будто только что вымытом дне; дело портили только несколько лужиц, окрашенных суриком, цвета свежей крови… полное впечатление бойни, где режут каких-то чудовищ… Потом Анри стал осторожно спускаться по скользким ступенькам. Держаться не за что — перил нет, даже веревка не натянута вдоль лестницы. С одной стороны совершенно гладкая бетонная стена, с другой — гигантские корпуса судов. От грохота и от ослепительных вспышек автосварки совсем одуреешь, того и гляди оступишься и упадешь… Вверху всегда толпятся люди, заглядывают в котлован, и у всех немного голова кружится. Анри вспомнился один из зрителей, мальчишка лет двенадцати-тринадцати. Он работал на ремонте яхты для увеселительных поездок, пришвартованной у соседней набережной… Мальчишка был весь измазан свежим, еще не затвердевшим гудроном. Длинная рваная куртка и башмаки словно покрылись черным блестящим панцирем.