Генрих Манн - Голова

Выбитый из колеи полным смятением чувств, степенный Мангольф впервые предался безудержному разгулу и во зло обратил свою миссию при молодом Эрвине. Это уже не был светский наставник юного мечтателя, это был воплощенный порок, судорожно кривляющийся, порок как паническое бегство от самого себя, без настоящего воодушевления и подъема. Что можно еще предпринять, еще изобрести? Женщина с той стороны! Собственное гнездо недруга, его юношеская греза… В ночном кафе состоялось знакомство, Мангольф разъяснил княгине странности своего питомца и попросил ее содействия. Он смотрел в белое лицо, усладу недруга, и ненавидел его. Но, ненавидя, сознавал, что желает эту женщину. Раньше он чувствовал бы к ней одно лишь отвращение, — он, пленявшийся только чистотой! Неужто ненависть уподобляет ненавидимому? Визит к ней. Эрвин безучастно ждал в приемной, пока Мангольф удалился с княгиней.

Новый визит: но тут на сцену выступил ребенок; Мангольф понял, чей ребенок. Тотчас, оставив молодого Ланна с княгиней, он занялся малышом. Часто ли отец целует его, любит ли он отца? — спросил и, затаив дыхание, ждал ответа. Но мальчик и сам не знал. Тогда Мангольф выразил желание погулять с ним и почаще видеть его. Какой сумбур противоречивых чувств! Рассеянно выслушал он слова матери, что для графа ей потребуется немало времени.

Ей требовались время и деньги. Приятели вновь посетили ее. Эрвин привез деньги, которые ростовщик Каппус ссудил сыну министра. Мангольф исхлопотал их единственно для того, чтобы бывать здесь и вытеснить отца в сознании ребенка. Однажды раздался особенный звонок, малыш закричал: «Папа!» — и хотел броситься навстречу. Но Мангольф, невзирая на вопли ребенка, втолкнул его в угол и хотел уже преградить дорогу пришедшему. «Мать занята, ребенок со мной. Твоя семья, если ты считаешь ее таковой, принадлежит каждому больше, чем тебе. Не воображай, пожалуйста, что здесь тобой интересуются больше, чем во всем мире, где ты ничего не можешь добиться!» Все стихло. Мальчуган перестал плакать, найдя для себя какое-то занятие в углу; за стеной смеялась княгиня. Один из них двоих будет сейчас выброшен за пределы элементарных человеческих отношений, где отверженного поглотит пустота. Мангольф ждал, но тот все не шел. Вместо него появился Толлебен.

Толлебен, никому не сказавшись, вернулся в Берлин. Он хотел исподтишка разузнать, как принята его эскапада, что его ждет.

— Самый любезный прием, — заверил Мангольф. — Вы произвели впечатление.

— Даже мне вы теперь импонируете, — сказала хозяйка дома.

Но Толлебен был по-прежнему мрачен.

— Пусть только ваш приятель Терра попадется мне…

Мангольф промолчал.

— Вам не за что на него сердиться, — возразила женщина с той стороны. — Он составил вам рекламу. Другое дело его сестра. И такая тварь претендует на ангажемент в солидных театрах? — спросила она, бесцеремонно разглядывая обоих соперников, одного обманутого, другого одураченного. Вдруг оба разом, как по команде, расхохотались. Эрвин отложил папиросу и сказал:

— Смею надеяться, княгиня, вы говорите не о фрейлейн Терра?

Она легонько ударила его по щеке.

— Лучше не надейтесь! — После чего он сложил свой альбом для рисования и удалился. Мангольфу пришлось последовать за ним. Толлебен остался и заявил, что все это было величайшей незадачей.

— Если бы в тот раз, на репетиции, мне посчастливилось встретить другую, более прекрасную даму… — Он говорил это со строго деловым видом. Она сразу поняла его.

— Мы можем наверстать упущенное, — сказала она звонко и уселась с ногами на диван. — Вернее, возобновить былое. Но на этот раз вполне открыто. Я тоже нуждаюсь в рекламе.

— Так я и предполагаю, — подтвердил Толлебен.

— Вы сбежали от жены со мной, — понимаете? Вы отправились путешествовать ни с кем иным, как со мной. А я не из тех женщин, которые подговаривают апашей отнять у их кавалера чековую книжку и потом покидают его на чужбине. Это не мой метод. Впредь вас будут встречать только со мной, — значит, вы и не думали попасть в западню, это была клевета, и никто не посмеет настаивать на ней. Мы сегодня же вечером должны показаться вместе.

— Вполне с вами согласен, — подтвердил Толлебен.

— Разве обязательно быть при этом ледяной глыбой?

— Я пришел по делу. А вам реклама обеспечена.

— Одной рекламы мне мало, — сказала она томно, и обнаженная рука ее скользнула к нему по подушкам. — Дела никогда всецело не занимали меня.