Генрих Манн - Голова

— Да, теперь элегантной женщине полагается быть стройной, — сказала она, продолжая вертеться на стройных ногах.

— Мы врастаем в новое столетие. Стоит только взглянуть на тебя, и все понятно без слов, — подтвердил он.

— Кого ты этим хочешь унизить, меня или столетие? — не без раздражения осведомилась она.

— Разве я когда-нибудь посмел бы заметить в тебе недостатки?

— Попробуй только! Я играю в теннис, поло, гольф. Я управляю автомобилем, занимаюсь боксом.

— В прошлом столетии ты возлежала в полутемных покоях.

— Не делай меня старше, чем я есть.

— Разве это возможно? Ты несокрушимой породы… Траур — это новинка? — спросил он. — Удачно. Именно в трауре тебя ждут неслыханные успехи.

Она отошла от зеркала, приблизилась к Терра и возмущенно бросила:

— Не представляйся, будто ты не знаешь, что Финкенбург умер!

— Именно потому и я здесь, — сказал он необдуманно.

— И не нашел ничего лучше, как делать мне комплименты? — сказала она со слезами в голосе.

— А разве надо было..? Ради бога, пожалей свои прекрасные глаза. Теперь я вспомнил, где слышал его имя. Он был тебе дорог. Это для тебя весьма ощутимая потеря.

— Кто заплатит за мою новую обстановку? — вздохнула она, прильнув к Терра вместе со своей печалью, чтобы он приласкал ее — и волосы, ставшие совсем белокурыми, и помолодевшее лицо, лицо самой жизни, на котором не видно следов печали, даже когда веки опущены, краски поблекли, и оно поникло на тонком черном стебле. В этом новом обличье она была похожа на свою еще не оплаченную мебель: те же плоские удлиненные линии, то же преобладание металла, тона блеклые, но все в целом очень жестко, а смелость орнамента рассчитана, как ход машины.

— Поговорим о деле! — сказал он и придвинул стулья. Она тотчас же приняла сосредоточенный вид. — Мой приход, — объяснил Терра, — имеет целью предотвратить новое несчастье. Ты лишилась графа Финкенбурга, надо избавить тебя от возможной потери обоих отцов твоего младшего ребенка.

Он рассказал ей все самое существенное. Достаточно ее письменного заявления, что ребенок у нее от Толлебена, и все будет улажено. Никто не дерется по доброй воле; она всем окажет величайшую услугу, а прежде всего Толлебену. Ее письменное заявление, конечно, никогда не будет пущено в ход. Толлебен только и ждет легкого нажима, чтобы выйти из игры.

— Ты сам этому не веришь, — возразила она. — Мы оба знаем, что такое рыцарская честь. С тобой я не хочу связываться. У тебя ее никогда не было.

— Все твои счета за мебель будут, разумеется, оплачены до последнего гроша.

— Я в высших сферах, как ты знаешь, свой человек. На подлость в отношении господина фон Толлебена ты меня не толкнешь.

— Это делает тебе честь. Однако я должен тебе напомнить, что ты навязываешь ему чужого ребенка.

— Это совсем другое дело, — запротестовала она и продолжала без видимой связи: — Твой Мангольф тоже ничего не платит.

Когда он стал настаивать, она облекла свой отказ в презрительную насмешку.

— Ты явился от своего друга. То, что ты мне наплел, не может быть правдой, твой друг сыграл в этом деле некрасивую роль, а теперь увиливает. Ну, понятно, господин фон Толлебен стреляет великолепно.

— Но нашему другу Мангольфу везет, — сказал Терра многозначительно. — Вспомни, что непричастный к делу господин уже отдал богу душу только потому, что был его секундантом.

Она надулась.

— Зачем ты меня дурачишь? Графа Финкенбурга все равно убил бы денщик.

Что тут оставалось делать? Терра поднялся и сказал, четко разделяя слова:

— Не хочешь? Прекрасно. Тогда я буду действовать сам. Я вызову Толлебена к тебе и, бог мне свидетель, всажу ему пулю в лоб.

— Здесь, у меня?

— Здесь, у тебя.

Она долго, пытливо смотрела на него, стараясь понять, серьезно ли он говорит.

— Ты даже мне внушаешь почтение, — сказала она, после чего предложила вызвать Толлебена для переговоров. — В конце концов он тоже ничего не будет иметь против, ведь это доброе дело. Я вытребую его немедленно. А ты приходи со своим другом. Но без револьвера. — И когда все это было оговорено: — А мебель?

Если сойдет благополучно, мебель будет оплачена, обещал Терра. Сам же он отправился к Гекероту. Кратко и с авторитетным видом заявил он генералу, что дуэль нежелательна. Она является помехой в делах, она испортит отношения между фирмой Кнак и правительством, что опять-таки нежелательно и в интересах нации. Пангерманский союз неминуемо ощутит на себе последствия.