Валентин Рыбин - Разбег

Жизнь актрисы вовсе была непохожей та ту активную, складную жизнь, какую вела Зина. Частые выезды, поздние возвращения невестки смущали и сердили Зину. Однажды Нина вернулась домой утром. Ее привезли в автомобиле. Зина сквозь сон услышала ее голос под самым окном: «Спасибо». Машина фыркнула и уехала, а Нина, войдя в комнату, по привычке, подошла к зеркалу, и стала оглядывать себя — за внешностью она следила особенно. Зина подошла к ней сзади:

— Где ты была, я вся извелась, ожидая тебя?

— О боже, не спрашивай, Зинуля. Мы выезжали в Фирюзу, ставили в доме отдыха отрывок из «Женихов». После концерта был небольшой ужин. Только сейчас вернулась. Сережа не плакал?

— Нет, не плакал, но все равно нельзя так. Посмотри что у тебя на шее?

Нина погладила рукой левее подбородка, прикрывая след от губной помады.

— Не обращай внимания. Это один из наших, когда ставили отрывок, чмокнул меня.

— Он что, красит губы?

— Когда выходит на сцену — да. Я же тебе сказала — чмокнул вовремя спектакля, так положено по пьесе.

За завтраком Зина упорно молчала. Нина, понимая ее состояние, вздыхала. Наконец, молчание стало тягостным.

— Ну, Зинуля, — сказала она с упреком. — С тобой не соскучишься. Неужели ты думаешь, я тебе должна рассказывать обо всем на свете? Если я начну рассказывать — тебе же будет неловко. Не всегда чистая правда доставляет радость и удовольствие. Ну, неудобно мне говорить тебе о том, где я вчера была! Ты-то, конечно, считаешь: закатилась актриса со своими воздыхателями в укромное местечко к какому-нибудь там зеленому арыку, под деревья. Скатерть у них самобранка, вино, закуска. А я ночевала в пыльной палатке с твоим братом. Вчера, когда ехали из Фирюзы, меня осенило: дай, думаю, заеду к Ване — это же совсем недалеко. Наши пошли навстречу… Подъезжаем к городищу — там целый палаточный лагерь. Смотрю — выходит из-под полога мой Иргизов, с черепками. Увидел меня, сунул черепки в карман своего парусинового пиджака — и ко мне… Ну, что дальше рассказывать-то! — смутилась Нина, — сама должна понимать — что дальше. Затянул меня в свою палатку, а режиссеру сказал: поезжайте, мол, без Ручьевой, я ее завтра утром с первой машиной отправлю. Нужны еще какие-нибудь подробности?

Зина стыдливо зарумянилась, поднялась со стула и, зайдя сзади, обняла невестку за плечи:

— Прости, Ниночка, я больше не буду тебя спрашивать о таких вещах. Я просто дурочка…

Через полмесяца Нина отправилась с труппой артистов в Красноводск и к нефтяникам Нефте-Дага. Иргизов все еще находился на раскопках, так что Зина с Сережкой остались в доме одни. Вечерами Зина долго не ложилась спать, читала племяннику сказки, а когда он засыпал, долго раздумывала над своим будущим.

Однажды Зина шла по двору фабрики и обратила внимание — на летней площадке под деревьями шумит собрание: кого-то бранят текстильщицы. Остановилась — видит: стоит перед женщинами отец Сердара Чары-ага Пальванов. В чекмене, в тельпеке, борода пышная, (вновь бороду отрастил) — размахивает руками, кричит — никому не дает слова сказать. Говорил, говорил, потом выскочил из беседки и побежал на товарный двор. Там он собрал своих грузчиков и принялись они раскидывать из бунта кипы хлопка. Почему, зачем кипы раскидывать — не понятно Зине. А к вечеру заглянул в медпункт Сердар:

— Здравствуй, Зина! Отец руки порезал.

— Как так?

— Да вот так. Люди его поругали, что хлопок из Байрам-Али привез сырой и грязный. Он собрал всех грузчиков и давай потрошить кипы. А они железками стянуты. Вот и порезал все руки. Злился — рвал руками железки.

— Смотри, какой отчаянный! — удивилась Зина, нагружая Сердара пузырьком, бинтом и ватой. — А что же он сюда не пришел?

— Ну, что ты! — Сердар засмеялся. — Он никогда в больницах не был. Боится уколов.

— Вот храбрец. Пойдем к тебе домой, я сама перевяжу ему руки.

Чары-ага лежал на паласе, нудно постанывал и ругал какого-то Сазака. Увидев в дверном проеме женщину в белом халате, с металлической коробкой, мгновенно встал. В глазах старика вспыхнуло недоумение и… страх. Сердар пояснил:

— Отец, она сказала, что укола делать не будет.

— Хай, какой негодяй этот Сазак, — продолжая думать о своем, с горечью воскликнул Чары-ага. — Заживут руки, поеду в Байрам-Али, задушу его вот этими руками. — Чары-ага в гневе показал изодранные пальцы. — Сукин сын, разве не он сорвал фабрике план?! Женщины бросились на меня, как разъяренные тигрицы, а я причем? Разве узнаешь — чего есть, чего нет внутри хлопковой кипы. Они же спрессованные! Этот негодяй Сазак хвастался все время: «Ай, Чары-ага, теперь дело пойдет, новые джины получили, старые выбросили. Ваша фабрика байрамалийскому заводу спасибо скажет». Вот ему спасибо! — Чары-ага свел пальцы в кулак и поморщился: