Валентин Рыбин - Разбег

— Вы говорите о генерале Куропаткине? — удивился Иргизов.

— Да, дорогой гость — и это самая прекрасная история.

— Я не сказал бы этого, — не согласился Иргизов. — Мы сбросили этого паразита с пьедестала истории.

— Ай, харам-зада, — тихонько выругался Каюм-сердар и поставил пиалу на ковер. — Зачем Куропаткина ругаешь? Он умный человек — друг мой.

— Не надо обижаться, отец, — сказал Ратх. — Тебе надо постепенно мириться с новым миром… и в первую очередь с нашими взглядами на отжившее прошлое. Мы на твоих глазах меняем старые обычаи — сжигаем паранджу и усаживаем неграмотных женщин за буквари, — разве плохо? Мы изгоняем из черных дехканских кибиток оспу и трахому, — разве это плохо? Старики, вроде тебя, ворчат и кару аллаха призывают на наши головы, а молодежь — внуки ваши, с болезнями борются, ничего не боясь. Отец, раскрой как следует глаза и посмотри: внук твой, Акмурад, в Красную Армию записался — свой кавалерийский туркменский полк создаем, — слышал ли ты о таком раньше? Мог ли о таком мечтать? Второй твой внук, Юра, на учебу собирается — наверняка инженером станет. Разве это плохо? Ты гордиться должен своими внуками, думать должен об их счастливой судьбе, а ты за старое цепляешься.

Подобные встречи и беседы проходили на каюмовском дворе часто. Каюм-сердар, поначалу с ненавистью смотревший на эти «сборища», постепенно привык к ним, и даже стал нуждаться в них. Случалось, когда Ратх выезжал в командировку и во дворе наступало затишье, старик спрашивал у внука:

— Отец скоро приедет?

— Не знаю, не сказал.

— А куда уехал, в какие места?

— Не знаю.

Юра был не очень словоохотливым, но с дедом разговаривал терпеливо, не то что другой его внук — Акмурад. Тот запросто обращался:

— Эй, Каюм-ага, жив-здоров? Чего приуныл? На лошадях не хочешь покататься, ха-ха-ха! А то приходи — посажу на вороного.

— Харам-зада, — цедил сквозь зубы дед, и Акмурад заливался смехом. Ему только и хотелось, чтобы дед смачно выругался: «Харам-зада». Акмурад уверял, что лучше его деда никто так не произносит это ругательство.

Юрке однажды Каюм-сердар сказал:

— Ты смирный мальчик — это хорошо. Акмурад только и кричит.

— Но Акмурад же на командира учится, — возразил Юра. — Ему нельзя быть смирным. Знаешь как красные командиры командуют: «Равняйсь, смирно! Сабли наголо! К бою готовьсь!»

— Это не наука. — Каюм-сердар полез в сундук и извлек из него черную толстую книгу. — Вот где записана человеческая мудрость. Вот где сложность и простота. Если хочешь — почитай, — и подал ее внуку.

— Да ну вас, — обиделся Юра и оттолкнул книгу. — У меня своих учебников, что ли, нет? Читайте сами свой коран.

После этого он перестал заглядывать к деду. К бабке Нартач шел охотно и выполнял все ее поручения: ходил за хлебом, за конфетами, за керосином, сжигал накопившийся мусор, а деда с его кораном стал побаиваться.

Среди лета Юру начали собирать в дорогу — на учебу в Тульский рабфак. Сначала появилась во дворе у Каюмовых Лилия Аркадьевна. Привела полную, с накрашенными губами женщину и познакомила ее с Юрой. Оказалось, эта женщина будет сопровождать до самой Тулы группу туркменских ребят. Еще через несколько дней мать купила Юре чемодан и принялась гладить и укладывать вещи сына. Узнав, что внука отправляют на учебу, заволновался Каюм-сердар, начал угощать его то конфетами, то орехами.

Каюм-сердар пошел провожать Юру на вокзал. Все время молчал, смотрел на него старческими слезливыми глазами, а когда прозвенел второй звонок, старик полез торопливо в карман, достал деньги и сунул в руки Юре.

— Зря не трать, береги. Придет зима — купишь теплую шапку и валенки. В Туле очень холодные зимы.

— Ты-то откуда знаешь? — усомнился внук.

Каюм-сердар только было собрался ответить, и тут прозвенел последний звонок. Тамара Яновна прижала сына к себе, принялась целовать, обливаясь слезами. Обнял его и Ратх. А Каюм-сердар не успел — только хлопнул по плечу:

— Хай, джигит, давай езжай — учись хорошо! Уже на ходу поезда Юра заскочил в тамбур, начал махать рукой, а другой размазывал по лицу слезы.

В середине декабря выпал снег. С белых хребтов Копетдага дохнул холодный ветер. Полторацк, под снежным покровом, стал похож на большое село. Низкие кирпичные дома, улицы, вымощенные булыжником, прикрытые снегом, потеряли городскую строгость. На мостовых не слышно привычного грохота колес. И народу в городе — словно поубавилось. Кое-где над крышами вытягиваются в небо дымки — хозяйки печи затопили. Но в общем-то зима застала горожан врасплох.