Дэвид Лоуренс - Радуга в небе

А через минуту она опять надежно укрепилась на его спине, и он пошел с ней плавать на глубину. Она привыкла к его наготе, как и к материнской, видя ее с самого рождения. Они тесно прижимались друг к другу во искупление того странного потрясения, которое они оба испытали. Но все же он не раз и после прыгал с ней с моста, отчаянно, даже с каким-то злорадством. До тех пор, пока однажды во время прыжка она не перекувыркнулась ему на голову, чуть не сломав ему шею, в результате чего они упали в воду неудачно, кучей-малой, и еще минута — и потонули бы оба. Вытащив ее, он сидел на берегу весь дрожа. И глаза его темнели чернотой смерти, как будто смерть, втиснувшись, разделила их между собой.

И все же они остались нераздельны. Близость их была странной, дразнящей. С началом ярмарки ей захотелось пойти покачаться на качелях. Он привел ее туда и, стоя в ладье и держась за поручни, принялся раскачиваться все выше и выше, пока не дошел до рискованной высоты. Ребенок вжался в сиденье.

— Еще выше хочешь? — спросил он.

Она засмеялась одним ртом — глаза ее были большими, вытаращенными от страха. Ветер так и свистел в ушах.

— Да, — сказала она, чувствуя, что вот-вот потеряет опору, превратится в туманное облачко, испарится, растает в воздухе. Ладья взметнулась вверх и тут же камнем ринулась вниз, чтобы опять взлететь на головокружительную высоту.

— Выше? — крикнул он через плечо, и лицо его показалось девочке пугающе прекрасным.

Она улыбалась белыми губами.

Ладья прорезала и прорезала воздух стремительным полукругом, пока не дернулась, замерев на верхней точке, параллельно земле. Ребенок вцепился в ладью, бледный, он не сводил глаз с отца. Люди внизу кричали. Когда ладья дернулась, их обоих чуть не вышвырнуло. Он удержался не без труда и вызвал общее порицание. Он сел и дал качелям постепенно замереть.

Вылезая из ладьи, он слышал, как люди в толпе громко его стыдят. Он посмеивался. Девочка цеплялась за его руку, молчаливая, бледная. Вскоре ее сильно стошнило. Он купил ей лимонада, и она сделала несколько жадных глотков.

— Матери не говори, что тебя стошнило, — сказал он. Об этом он мог бы и не просить. Когда они вернулись домой, девочка, как больной зверек, забилась под диван в гостиной и вылезла оттуда далеко не сразу.

Но Анна каким-то образом узнала про этот случай и сильно рассердилась на мужа. Она бросала на него презрительные взгляды, а он лишь поблескивал своими золотисто-карими глазами и ухмылялся странной жесткой ухмылкой. Девочка наблюдала все это и впервые в жизни испытала разочарование, холод и одиночество. Она прилепилась к матери, а к нему душа ее ощутила мертвенный холод. И чувство это было тошнотворным.

Потом она это забыла и вновь полюбила его, но уже не так горячо. Ему в то время должно было исполниться двадцать восемь, его отличали странность и необузданная чувственность. Теперь он брал власть над Анной, как и над всеми, с кем общался.

После долгого периода враждебности Анна наконец примирилась с ним. У нее было теперь четверо детей, и все — девочки. Семь лет ее целиком поглощали заботы жены и матери. И все эти годы он находился рядом, никогда по-настоящему не оспаривая ее прав. Но мало-помалу внутри него стало утверждаться словно бы второе «я». Он был по-прежнему молчаливым и отстраненным, но все же временами она чувствовала его близкое присутствие, словно тело и душа его надвигались, угрожая. Мало-помалу в нем ослабла ответственность. Он делал то, что было ему приятно, и не более того.

Он начал уходить из дома. Отправлялся в Ноттингем по субботам, всегда один, на футбольный матч или в мюзик-холл и наблюдал в чуткой готовности. Спиртное его не привлекало. Но настойчивый взгляд его золотисто-карих глаз с крохотными черными точками зрачков зорко подмечал все, жадно наблюдая людей и события, и он ждал.

Однажды в «Империи» соседками его оказались две девушки. Он обратил внимание на ту, что сидела с ним рядом. Она была ниже среднего роста, простушка, но со свежим румяным личиком и вздернутой верхней губкой, так что вывороченный ротик ее порой невольно приоткрывался в смелом чувственном призыве. Соседство мужчины взволновало ее, так что тело девушки рядом с ним было напряжено и неподвижно. А ее лицо было обращено на сцену, руки сложены на коленях, застенчиво и тоже неподвижно.

Искра вспыхнула в нем: не начать ли? Не начать ли с ней другую, запретную жизнь, жизнь, полную желания? Почему бы и нет? Он всегда был так добродетелен. Не считая жены, он был девственником. Зачем, если кругом так много разных женщин? Зачем, если жизнь дается лишь раз? Ему захотелось другой жизни. Его собственная была пуста, выхолощена. Захотелось иного.