Андрэ Стиль - Париж с нами

— Поло, — решилась наконец Жинетта, — почему ты не спрашиваешь о моих волосах? Это очень мило с твоей стороны, но все же…

— Я не хотел тебя… — Поло покраснел и запнулся. — Да и какое мое дело… Тебе виднее…

— Я тут ни при чем. Меня постригли, не спросив.

— Что ты! А кто же?

— Мадам Клер считала, что так лучше.

— Вот как!

Жинетте очень хотелось заплакать, и Поль это понял.

— Знаешь, они быстро отрастут, — утешил он девочку, — и будут еще красивее, вот увидишь! А что ты собираешься сейчас делать?

— Давай немножко покатаемся, — предложила Жинетта.

Но разговаривать во время езды трудно, и они, объехав вокруг водонапорной башни, остановились.

— Скажи, а ты сегодня пойдешь со своим отцом на демонстрацию?

— Отец в тюрьме, разве ты не знаешь? — ответил Поль.

— Что ты говоришь! Но его, конечно, зазря посадили?

— Ясно! За вчерашнюю демонстрацию.

— Слушай, но ведь твоя мама, верно, идет сегодня?

— Сегодня будет не простая демонстрация, а демонстрация протеста. Поэтому она и не хочет, чтобы я шел. Такая будет демонстрация, что только держись! Против прибытия пароходов, ты знаешь, всегда такая…

Поль ударил кулаком о кулак.

— Значит и меня не возьмут! А ведь, мне…

— Тебе тоже здорово хочется, да?

Весь город был уже на ногах, в боевой готовности. Жители нервничали и поэтому встали ни свет ни заря. Всю ночь они ворочались в своих постелях, не находили себе места. А некоторые и вовсе не ложились. На улицах города было неспокойно. Тут слышался топот убегавших людей, там какие-то крики. Где-то с грохотом катилось по мостовой ведро… смех… кто-то опять убегал. В другом месте можно было увидеть, как несколько человек зачем-то останавливались у стены дома или подходили к калитке садика и пытались ее открыть, перешептываясь между собой. Откуда-то со стороны порта вдруг раздался выстрел. По-видимому, стреляли в воздух, а может быть, и в человека… Ко всему еще — непонятные гудки среди ночи. И все слышали, как внезапно оборвалось тарахтенье грузовиков где-то вдали, на шоссе…

Далеко за полночь затянулся прием в префектуре, и весь квартал не мог заснуть. Беспокоили ярко освещенные окна на первом этаже и мелькавшие за ними силуэты мужчин и женщин.

По маленькой площади, еще покрытой снегом, так как сюда никогда не проникают солнечные лучи, все время бесшумно сновали черные, обтекаемые машины, хотя надо отдать им должное, вели они себя тихо, можно сказать, благовоспитанно. И вдруг, часов в одиннадцать, раздался страшный грохот — со звоном полетели на мостовую стекла: разбилось одно из окон префектуры. Верно, кто-то оперся локтем, — скорее всего, один из американцев — они чуть выпьют… Но тут же все поняли, что это не так. На улице послышались крики: «Сюда! Сюда! Скорее! Скорее!» Хлопнули дверцы, и одна из машин стремительно куда-то умчалась. Видимо, с улицы кто-то бросил камень, кто-то, не выдержавший этого выставленного напоказ предательства, да еще в такой вечер! В разбитом окне, среди колышущихся от ветра занавесок, мелькнула чья-то тень: человек осмотрел уцелевшие стекла, нагнулся, что-то поднял… Камень попал в кабинет префекта. Вскоре в разбитом окне и в соседнем потух свет, и прием уже продолжался только в залах. На улицу из здания префектуры доносился беспорядочный гул голосов — все были заняты обсуждением происшествия. Коротышка-префект в панике метался среди гостей. У ворот дежурила обычная охрана префектуры. Префект хотел было перед началом приема вызвать охранников, тем более после сегодняшней демонстрации, но потом он передумал. Нечего перед американскими гостями выказывать больше беспокойства за положение в городе, чем это нужно. Во враждебной стране еще можно принимать такие меры безопасности в любое время дня и ночи, но американцы находятся в дружественной стране. Во всяком случае, у них должно быть такое ощущение.

Конечно, теперь Шолле, генеральный секретарь префектуры, торжествовал. Ведь он настаивал на вызове охранников.

— Ну что, сами видите! — сказал он шепотом своему начальнику, когда они с ним отошли в сторону. И тот, убедившись, что их никто не слышит, ответил:

— Знаете что, пошли вы к чорту!

А на людях они всегда очень вежливы друг с другом. Сплошные: «господин генеральный секретарь» да «господин префект» и все улыбки, расшаркивания. Но это только на людях, а в душе префект великолепно знает, что Шолле, стремясь выслужиться, при малейшей возможности строчит на него доносы…