Александр Ванярх - Иван

Иван молчал. По его ровному дыханию Владимир Иванович понял, что «сибиряк» спит. Прошла неделя, прежде чем Иван, прописавшись в Старом Крыму, смог начать поиски работы. И действительно, если бы не Владимир Иванович Кузнецов, парню пришлось бы туго, так как работы, кроме как в винодельческих совхозах, никакой не было. И все же Иван попадает в высшую планерную школу заведующим хозяйством, попросту — завхозом, покупает дефицитный мотоцикл «Яву-350» и начинает посещать занятия в парашютной группе. А в конце ноября, когда уже созрели ягоды кизила, потемнели до синевы и стали не такими терпкими плоды терна, когда стали собирать шиповник и дикие груши, семья Кузнецовых стала собираться в дорогу. Упаковано несколько ящиков фруктов и винограда, уложены вещи. Было все обговорено в отношении дальнейшей жизни Ивана.

Все вроде бы было продумано и сделано, осталось только приготовить прощальный ужин, отдохнуть ночь и на следующее утро ни свет, ни заря — «Прощай Крым» и «Здравствуй, длинная дорога на Москву». Но Владимир Иванович нутром чуял, что главный разговор с Иваном не состоялся, он почти профессионально чувствовал, что у Ивана есть какая-то своя тайна, о которой он никому не хочет поведать, и это не давало бывшему разведчику покоя. Он несколько раз пытался вытянуть хотя бы ниточку, но — безрезультатно, Иван был тверд как камень. «А может у него и нет никакой тайны?» — подумывал Владимир. Но потом вновь и вновь ловил себя на мысли о том, что Иван что-то знает — очень серьезное или о Чубаровых, может, о своих бабушке и дедушке, такое, о чем другим знать не положено. И вот в этот последний вечер перед отъездом, когда все приглашенные уже разошлись, домашние стали готовиться ко сну, а Владимир с Иваном вышли в сад и сели на скамейку возле старого колодца, бывший разведчик решил проверить свое предчувствие лобовой атакой.

— А знаешь, Ваня, что-то я не могу в тебе понять, внутренним чутьем разведчика чувствую, что что-то есть, а вот что — не разумею. Мне почему-то кажется, что у тебя есть какая-то страшная тайна, такая, что тяжестью своей давит тебя, вот потому ты и не по возрасту серьезен, неразговорчив, скрытен, хотя сам по натуре совсем не такой. А твоя неприязнь к девушкам, в твоем-то возрасте, для меня вообще непонятна. Может, скажешь, в чем вся загвоздка?

— Да у меня, Владимир Иванович, вся жизнь прошла в тайнах да кошмарах, неужто все это может пройти бесследно? Вот вы бы могли сжечь своего отца?

— Да я своего-то отца и помню смутно. Но смотря, при каких обстоятельствах. Может, сжег бы.

— А я вот сжег, и этот кошмар мне часто снится по ночам, особенно тот момент, когда одежда на нем загорелась, и он стал весь сжиматься, будто хотел встать и сказать: «Что же ты делаешь, сын, ведь я твой отец!» Он не говорил мне так и не мог сказать, а вот во сне говорит, да еще как! Или когда в упор стрелял из автомата мой же товарищ, с которым я в учебке вместе не один километр марш-бросков отмахал, а за что? Что я ему плохого сделал? Или те тринадцать моих товарищей, которых они угробили? Не могу я понять, Владимир Иванович, почему это, зачем? Вот я мать свою никогда не видел в глаза, а она мне снится — почему?! Ведь люди, которые меня воспитали, дали мне все — и тепло, и ласку, и домашний уют, — не снятся, а вот она снится, безликая какая-то, но приходит ко мне и часто. А вы мне говорите «тайна» — какая там тайна, я многого земного не могу понять. А тайна у меня есть, но не она меня гложет, когда-нибудь о ней я вам расскажу, это никого не касается, только меня. И потому только я о ней и знать должен.

— Слушай, Ваня, а ты в церковь не ходил?

— Да что вы, у нас в деревне и церкви-то не было! Какая там церковь!

— Тогда поминать хотя бы надо своих родителей, у меня такое было, мне старая смотрительница монастыря посоветовала — помогло.

— Какая смотрительница?

— Да ладно, это целая история, а сейчас предлагаю пойти на веранду, пока со стола не все убрали, и помянуть твоих родителей.

— Вы это серьезно?

— Еще как серьезно, пойдем.

Сели за стол, налили по стопке. В доме слышно было, как обе женщины «воевали» с малолетками, укладывая их спать.

— Помянем, Ванечка, твоих родителей — Варвару и Егора, пусть будет пухом земля им.

Выпили. Владимир Иванович налил по второй.

— Ну, это вы уже зря, — запротестовал Иван, — так можно и в «тартарары» скатиться, как говорил мой дядя.

Но Кузнецов на полном серьезе поднял стопку:

— Бери, Ваня, мои родители не хуже твоих, а с двух пятидесятиграммовых стопок с нами ничего не произойдет, а им спокойнее будет. Пусть знают, что мы помним и чтим их.