Александр Ванярх - Иван

— Эта золотая побрякушка — память о моей матери, — сказал он, — вещь вообще-то семейная, но поскольку у меня семьи нет и не предвидится, надумал я подарить ее тебе, Оленька: пусть эта реликвия будет вашей с Иваном семейной, а ваши дети передают ее своим детям и, такими образом, память о моей матери продлится до тех пор, пока будет жива эта незатейливая вещица. Внутри медальона имя моей матери. Да благословит вас Господь!

Николай Николаевич надел на шею Оле медальон, перекрестил, по-стариковски обнял девочку и трижды поцеловал, приговаривая: «Господь с тобою». И, ничего не сказав, медленно шаркая ногами, ушел.

— Что-то дядя Коля совсем сдавать стал, — сказал Иван, — раньше я за ним такого не замечал, а сейчас несколько раз видел, как он, размечтавшись, плачет.

— Еще бы, такую жизнь прожить, — вздохнув, ответила Оля.

Они вышли на улицу. Было совсем светло. На востоке в бордовый цвет окрасились тучи, ползущие из-за гор, вот-вот выглянет солнце, извещая о начале еще одного нового дня.

— Знаешь, Ваня, отвези-ка меня домой, там я спокойненько соберусь, а завтра умчусь далеко-далеко.

— Приказывайте царевна, я к вашим услугам.

И они унеслись на мотоцикле, оставив дымный след на дороге. Через час Иван вернулся и начал собираться на работу. Во дворе появился Николай Николаевич. Он в одной руке держал тетрадь-дневник, а в другой — очки.

— Вот тетрадь принес: там столько непонятного, что только Софья Ивановна и смогла бы объяснить, да не дожила чуток. Говорил я тебе — перенеси, перенеси туалет, может, еще при жизни старушки и нашли бы тетрадь.

— Да что она тебе далась — эта писанина? По мне так хоть бы ее вообще не было, — сказал Иван, надевая парашютный комбинезон.

— Что ж тебе форму никак не выдадут, чай, в армии служишь, — сказал дядя Коля.

— Еще на склад не завезли, да я и не рвусь, мне так вольготнее.

— Опять без завтрака поедешь? И лимузина твоего нет. Что, на драндулете поскачешь?

— Да не люблю я эту машину! Ты тут, дядя Коля, встречай наших гостей и помни: «Мы с тобой ничего не знаем и не слышали».

— Ладно уж, заговорщики! Правда, артист из меня никудышный. Ты только не летай как сумасшедший, помни: Оля — твоя судьба, береги себя для нее!

— Хорошо, слушаюсь, — сказал Иван, уже сидя на мотоцикле, и, развернувшись, с места набрав скорость, понесся, поднимая пыль, по проселочной дороге прямиком через горы в Планерское.

— Да, ему действительно надо было заниматься парашютным спортом. Ничегошеньки, шельмец, не боится! — сказал дядя Коля и, улыбнувшись, стал подниматься на веранду.

В доме была идеальная чистота и порядок. «Вот что значит иметь хозяйку, — вслух сказал Николай Николаевич, — а что станет теперь?» Он сел на диван облокотившись на спинку и закрыв глаза, и неожиданно для самого себя задремал, согретый ласковым утренним солнцем.

Проснулся от беспрерывно звеневшего телефонного звонка. «Алло!» — взял трубку Николай Николаевич. «Это квартира Исаева? — говорила телефонистка, — а вы кто?» — «Я сосед его, Николай Николаевич, что передать?» — «Весть нехорошая, даже не знаю, как и сказать. Короче, читаю телеграмму: «Срочная. Старый Крым Октябрьская 119 Исаеву Ивану». — Текст: «Ванечка умерла мама Настя. Виктор. Люда». — «Как «умерла»? Она же еще молодая!» — «Читаю, как написано. Кто принял?» «Панков Н.Н.» — «Извините». В трубке послышались частые гудки.

Николай Николаевич стал лихорадочно думать: что делать? Решил позвонить полковнику Попову — больше некому. «Александр Васильевич, здравствуйте, это я, Николай Николаевич. Да Ваня уехал на работу. Товарищ полковник, у Ивана опять несчастье. Я боюсь, как бы с ним что не случилось, — вот позвонил вам». — «А в чем дело? Родственники появились? Нет? Должны бы уже быть дома. Я разберусь». — «Да не в этом дело! Только что позвонили с телеграфа — у него мама умерла, приемная мать, что в Сибири живет. Молодая еще, лет пятьдесят. Вот не знаю, что делать». — «Давай так, Николай Николаевич, ты вначале сам успокойся, а я тут постараюсь Ивана подготовить. А потом решим, как быть дальше. Вечером приеду сам».

Николай Николаевич долго бродил по саду, несколько раз подходил к яме, которую было начал копать Иван, да так и бросил, не закончив. От нечего делать старик взял веник и стал мести двор.

— Дядя Коля, — услышал он голос девочки, — вот вам письмо и телеграмма. Опусти в ящик, я заберу.

И Николай Николаевич, спокойно отложив веник, подошел к почтовому ящику, извлек из него письмо и телеграмму. Сначала прочитал телеграмму. Все было так, как прочитала телефонистка. Письмо было толстое, в синем конверте, заклеенное домашним способом, адресованное Ивану. Но адрес странный: «Сибирь. Чулым. Зульфие». Почему-то Николай Николаевич нутром почувствовал, что тут что-то кроется. Он даже вспотел. Медленно поднявшись на веранду, положил письмо и телеграмму на стол, а сам прилег на диван. «Что-то я совсем расклеился, — подумал старик. — Кто же такая Зульфия? Иван о ней ничего не говорил. Надо успокоиться, что я, собственно, разволновался?» Долго лежал Николай Николаевич; наконец, уняв сердцебиение, снова спустился вниз и продолжил мести двор.