Эрвин Штриттматтер - Чудодей

У Станислауса комок подступил к горлу, но упрямство было сильнее.

— Навозникам этого не понять.

Тогда Густав поднес ко рту пустое ведро и рявкнул:

— Привет королю звезд от непогрешимого бога!

Привет прозвучал как из могилы. Потом опять слышно было, как оседает мучная пыль.

…И вновь пришло письмо от племянниц Станислауса. Они благодарили за прекрасные открытки для их альбома! Их отца за государственный счет послали на грязевой курорт. Станислаус показал письмо Густаву. Густав прочел его в углу над плевательницей.

— Тоже один из непогрешимых!

И тут Станислаус сдался. Он закричал:

— Теперь ты дашь мне книгу об этих ваших или нет?

Густав небрежно сунул письмо себе под шляпу:

— Ты в каком веке живешь? Мои книги давно отданы или сожжены!

Станислаусу не надо было долго думать, чтобы понять, что человек вроде Густава может сделать с книгами, вредными для народа, вероятно, они спрятаны в какой-нибудь недействующей трубе у него на чердаке.

— Как ты можешь подозревать, что я хитрее гестапо!

Густав выбивал мешки из-под муки. Он стоял в мучном облаке, точь-в-точь спустившийся на землю ангел в шляпе. И ангел вновь подал голос:

— Спустись сам в мой подвал! И если там, под картошкой, ты обнаружишь маленький ящичек, как это частенько случается, то я хотел бы быть оттуда как можно дальше, а тебе скажу, что ты вполне можешь взять из ящичка, что сочтешь нужным. Но ты бери там, где нечего взять!

Станислаус нарочно проделал дырку в своей рабочей рубахе. Он ждал приглашения Густава. Густав дырку на рубахе не замечал. Станислаус сделал дырку побольше. Густав и ее не заметил.

— Ну ты подумал о военном спорте? — спросил хозяин. Глаза его сверкали. Он порвал припорошенную мукой паутину. — Только не считай, что я кого-то принуждаю.

— Я думал об этом.

— И что?

— Они там строем ходят.

— Это само собой.

— Неохота мне.

— Ты с Густавом говорил об этом?

— Я с Густавом не разговариваю.

— О радикальных книжках?

— Нет!

Станислаус зарылся в тесто для солдатского хлеба. Руки хозяина схватились за скалку. Они просто жить не могли, не хватая что-то, не ощупывая. Скалка покатилась по квашне. Небольшой грохот.

— И что ж делать будем?

Нельзя было понять, к кому обращался хозяин, к скалке, к Станислаусу или к самому себе.

Солнце стремительно промчалось сквозь лето. Настала осень. И однажды, когда на улице было так же серо, как в мучном амбаре, Густав не вышел на работу.

Около полудня в пекарню присеменила его жена. Она заглядывала в каждый уголок, прислушивалась и, как всегда, бойко молотила языком.

— Я должна передать, что он не в санатории. Что он уехал за свой счет, без проводников, это я тоже должна передать. И вам даже в голову не должно прийти забирать картошку у меня из подвала, это я должна вам сообщить отдельно. А от себя я скажу: я рада. Этот вечный страх! Вы должны меня понять, а картофельный ящик я сожгла.

Фрау Гернгут засеменила на кухню и там поговорила с хозяином. Хозяин задрожал. Его глаза и руки просто не знали, на чем остановиться.

В душе у Станислауса воцарилась тишина. Он почувствовал себя одиноким. Этот Густав с его мыслями и разговорами занимал Станислауса гораздо больше, чем он мог себе признаться. От него веяло суровой отеческой заботой.

Вместо Густава пришел новый подмастерье. Он был горбатый и смахивал на гнома. Голос его звучал словно из погреба. И он все время был начеку, чтобы его кто не обидел. Жестокие люди сделали его чувствительным и хитрым.

— Каким ты видишь мир, Эмиль?

— Я-то его вижу, да он меня не замечает. А человеку надо хоть немножко счастья наскрести.

— Счастья?

— Я попрошу у мастера кормовой муки, откормлю свинью.

— А потом?

— Об этом я не могу говорить.

Станислаус мерз. Неужели опять пора в путь?

— Ты думаешь о Густаве, — сказала хозяйка.

— Да, думаю.

— Бедняга Густав!

Так он впервые обратил внимание на хозяйку, которая была как серая сова — всегда шла позади своего кашля.

— Кхе, кхе, у меня был сын. Он учился и вечно возился с книгами вроде тебя. Он умер. В дороге, в стогу сена. Кхе, кхе, зачем ему это нужно было? Когда его привезли, у него в волосах еще было сено. Так что ты не иди по стопам Густава, кхе, кхе!

Первый снег лежал на оконных карнизах, легкий, но безжалостный.

Станислаус посмотрел на хозяйку: эта серая совушка превратилась в умоляющую мать. И он обещал ей остаться.