Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— И чего коммунисты вмешиваются? Что они, хитрее этого Богом посланного человека, который одевает, обувает и согревает бедняков?

Станислаус ничего не ответил, но Густав, казалось, слышит даже невысказанные возражения.

— Ты, само собой, хотел бы увидать, как он всем хорошие костюмы раздаривает? «Вот, прекрасный костюм, возьмите, пожалуйста!» — «Спасибо большое!» Такого не бывает ни в одной стране. Кроме, может быть, России, но там ведь живут недочеловеки, еще они называются большевиками.

Станислаус был уже по горло сыт скрытыми намеками Густава. Он уже не сопляк!

— Я знал одного коммуниста, он был хороший человек. Он был…

— Стоп! — Густав вдруг стал бить себя своей шляпой. Его седые, как у старого дедушки, волосы растрепались. — Ни слова больше! Тут я очень чувствителен! Коммунисты есть коммунисты! Они почему-то против нашего великого фюрера и мазилы. Старые счеты. Но ты, профессор, лучше помалкивай, а то окажешься недостойным печь хлеб для солдат фюрера!

Опять игра в прятки? Станислаус не мог изо дня в день иметь дело с этим загадочным Густавом. Ох уж эти старшие подмастерья, скользкие типы! Сколько он спорил с Людвигом Хольвиндом, с его воззрениями, и даже на какое-то время соблаговолил проникнуться ими! И что в результате? Этот человек обоссал памятник, как пес, и был таков. Смех, да и только.

Он обрадовался, когда пришел новый подмастерье, молодой человек, только что окончивший учебу. Открытые синие глаза, светлые, как белые булочки, волосы, крепкий, веселый и жизнерадостный.

— Что ты думаешь о жизни, Хельмут?

— Я коплю на мотоцикл.

Станислаус отложил в сторону свой роман. Он уже детально описал героя спереди и сзади, он вставал по утрам с ним вместе, вместе с ним умывался, причесывался, за чашкой кофе копался в самых дальних закоулках его души и счел, что все это наводит скуку.

— Сроду не видал, чтоб у профессора была такая дырища на портках, — сказал Густав.

По вечерам Станислаус шерстяной ниткой зашивал дыру, но стоило ему сесть, как нитки лопались, и Густав хихикал под полями своей шляпы.

— Да моя жена эту дыру на заднице залатает как положено!

Станислаус отдал Густаву свои штаны и получил их назад выстиранными и заштопанными. В грязно-белой рабочей куртке Станислауса тоже была дыра. И куртку тоже постирали и заштопали.

— Ты должен заплатить моей жене! Но я цен не назначаю.

Так Станислаус попал в квартиру Густава, на четвертом этаже старого городского дома, где пахло сырыми полами и плесенью. Густав Гернгут, четвертый этаж, налево: убогая, чистенькая квартира. Диван и тикающие часы на кухне. В комнате конторка и две кровати. Над конторкой темное четырехугольное пятно на выцветших обоях. Видимо, там долго висела картина.

Фрау Гернгут к приходу гостя сварила солодовый кофе и намазала булочки маргарином. Она была такая же седая, как Густав, с красными, как яблоки, щеками и бойкая на язык. Ее линялое бумажное платье было залатано.

— Вот это моя жена, моя пчелка!

— Оставь свои фокусы! Масло опять подорожало!

— Когда идешь в гору, разве цены могут оставаться внизу? — Густав поставил на стол дешевый табак. Темно-коричневые завитки табака в жестяной коробке. — Маленькому человеку и маргарину поесть не обидно. А хочешь есть масло, выкладывай денежки! Справедливость национал-социализма!

Маленькая женщина дала Густаву пинка:

— Пока они тебя не сцапали!

— Хорошая у нас тут погодка! — Густав потер большой палец указательным.

Фрау Гернгут посмотрела в лицо Станислаусу, улыбнулась и стала похожа на маленькое солнце. Под этим солнцем расцветала даже такая крапива, как Густав. Он толкнул Станислауса локтем:

— В картишки играешь?

— В шестьдесят шесть.

— А в скат?

— Ничего в нем не понимаю.

— Да где тебе понять!

Они играли в шестьдесят шесть. Тикали кухонные часы. Маленькая женщина сидела у окна в ушастом кресле и штопала. Воздух в комнате словно бы потрескивал, наэлектризованный речами Густава. Он хлопнул по столу красным валетом:

— Красные пока еще бьют!

— Пики бьют. Ты сам козырь назначал!

Густав досадливо морщит нос. Его пекарский кулак со свистом опускается на стол.

— Красные бьют, черт подери!

Станислаус понял.

— Но в пекарне об этом молчок, у солдатского хлеба тоже есть уши.

— Я хотел тебе о своем зяте…

— Сорок! Следи! — Густав схватился рукой за лоб. Но полей шляпы не было. Засвистел чайник. Жена Густава засеменила на кухню. Квартира наполнилась шумом.