Ричард Райт - Сын Америки

– Это ты всерьез говоришь, Джек? Ты выдал бы этого негра белым людям?

– И очень просто, выдал бы.

– Как же так, Джек? А вдруг он не виноват?

– А какого же черта он тогда удрал?

– Может, он просто испугался, что на него скажут.

– Слушай, Джим. Если он не виноват, надо было ему так и сказать и не бегать никуда. Знай только я, где он сейчас, сам свел бы его в полицию, чтобы белые меня оставили в покое.

– Но ты же сам знаешь, Джек, у белых если что случится, так сразу – негры виноваты.

– А это все потому, что среди нашего брата еще немало таких, как Биггер Томас. А такой, как Биггер Томас, всегда рад заварить кашу.

– Но, Джек, сейчас-то кто заварил кашу? В газетах пишут, что по всему городу негров бьют. Им ведь все равно, какой негр, лишь бы негр. Мы все для них хуже собаки. Нет, нельзя молчать, надо бороться с ними.

– И получить пулю в лоб? Ну нет! У меня семья. У меня жена, ребята. Я на рожон не полезу. Толку мало вступаться за убийцу…

– Говорят тебе, для них мы все – убийцы!

– Слушай, Джим. Я лениться не привык. День-деньской я мету и убираю улицы, была бы только работа. А сегодня хозяин позвал меня и говорит: раз уж белые до того разъярились, нельзя тебе показываться на улице… еще убьют. А потому – получай расчет. И вот из-за этого треклятого Биггера Томаса я остался без работы… Из-за него белые люди думают, что мы все такие!

– Но я ведь объяснял тебе, Джек, они и раньше так думали. Ты вот хороший человек, не убийца, а все-таки они и к тебе придут. Не понимаешь, что ли? Для них – раз ты черный, значит, и дола твои черные, вот и все.

– Можешь беситься, сколько тебе угодно, Джим, а только надо смотреть на все, как оно есть. Из-за этого парня я потерял работу. С какой стати? Есть-то мне надо? Ох, знал бы я, где этот сукин сын запрятался, я бы сам полиции дорогу показал.

– Ну а я не показал бы. Лучше умереть!

– Ну и дурак! Тебе, верно, ни дома, ни жены, ни детей – ничего не надо. Что толку в этой борьбе? Все равно их больше, чем нас. Они нас всех перебить могут. Ты лучше поучись ладить с людьми.

– Кто меня ненавидит, с тем я не хочу ладить.

– А есть-то надо! Жить-то надо!

– Мне все равно! Лучше умереть!

– Тьфу, пропасть! Ты просто спятил!

– Говори что хочешь! Мне все равно! И я не выдал бы этого негра ни за что, сколько б меня ни стращали. Лучше умереть!

Биггер на цыпочках вернулся в кухню и вынул револьвер из кармана. Он останется здесь, а если кто-нибудь из своих же вздумает тронуть его, он пустит револьвер в ход. Он отвернул водопроводный кран и подставил рот под струю, и тотчас же мучительная спазма перехватила его пустой желудок. Он упал на колени, извиваясь от боли. Наконец его отпустило, и он спокойно напился. Затем потихоньку, стараясь не шуршать бумагой, он развернул буханку и откусил кусок. Хлеб был удивительно вкусный, просто как пирожное; он никогда не думал, что у хлеба может быть такой приятный, сладковатый вкус. Как только он стал жевать, чувство голода возвратилось с прежней силой; он сидел на полу, зажав в обеих руках по большому куску хлеба, щеки у него раздулись, челюсти усиленно работали, кадык ходил вниз и вверх при каждом глотке. Он никак не мог остановиться, но наконец во рту у него так пересохло, что хлебный мякиш прилип к языку; он долго держал его во рту, наслаждаясь его вкусом.

Он вытянулся на полу и вздохнул. Его клонило ко сну, но, когда у него уже начали путаться мысли, он вдруг встрепенулся как от толчка. Наконец он все-таки заснул, но, проспав немного, сел, еще в полусне, движимый каким-то неосознанным испугом. Потом он стонал и махал руками, отстраняя невидимую опасность. Один раз он даже встал на ноги и прошел несколько шагов, вытянув руки вперед, а потом улегся шагах в десяти от того места, где спал раньше. Было два Биггера: один твердо решил отдохнуть и выспаться, чего бы это ни стоило; другой спасался от преследовавших его страшных видений. Одно время он не шевелился совсем; лежал на спине, сложив на груди руки, с открытыми глазами и ртом. Грудь его поднималась и опускалась так медленно и слабо, что каждый раз казалось, будто он перестал дышать навсегда. Бледный солнечный луч упал на его лицо, и черная кожа заблестела неярко, как плохо отполированный металл; потом солнце скрылось, и в комнате легли густые тени.

Пока он спал, в его сознание постепенно проник тревожный ритмический гул, и он боролся с ним во сне, не желая просыпаться. Его мозг, защищая его, вплетал этот гул в ткань мирных, невинных образов. Ему привиделось, что он в закусочной «Париж», слушает граммофон-автомат; но это было неубедительно. Тогда его мозг подсказал ему, что он дома, в постели, и мать, напевая, трясет его кровать, чтобы он скорей вставал. Но и это не успокоило его. Гул настойчиво бился в уши, и он увидел сотни черных мужчин и женщин, пальцами отбивающих дробь на больших барабанах. Но и это тоже не разрешало загадки. Он беспокойно заметался, потом вскочил на ноги, сердце у него колотилось, в ушах звенело от пения и выкриков.