Ричард Райт - Сын Америки

В газете ничего не было сказано о пустующих квартирах. Может быть, так? Найти маленькую незанятую квартирку в каком-нибудь доме, где живет много народу. Это, пожалуй, будет самое надежное.

Он дошел до конца коридора, навел свет на закопченный потолок и увидел деревянную лестницу, ведущую на крышу. Он полез по ней и попал в узкий проход, на конце которого была дверь. Он стал бить в нее ногами, она с каждым разом поддавалась, и наконец он увидел снег, солнце и узкую, продолговатую полосу неба. Ветер резал ему лицо, и он подумал о том, как он продрог и ослаб. Долго ли он выдержит? Он протиснулся в дверь и очутился на засыпанной снегом крыше. Дальше тянулся целый лабиринт крыш, белых и блестящих на солнце.

Он присел за дымовой трубой и выглянул вниз, на улицу. Он увидел киоск на углу, где он украл газету; человек, кричавший ему вслед, теперь стоял там. Двое негров остановились у киоска, купили газету и встали под навес соседнего крыльца. Один из них с любопытством заглядывал через плечо другого. Их губы шевелились, они тыкали своими черными пальцами в газету и качали головой. К ним подошли еще двое, и скоро целая кучка собралась под навесом, и все разговаривали, тыча пальцами в газету. Потом они сразу замолчали и разбрелись. Да, они говорили о нем. Должно быть, сегодня все негры, мужчины и женщины, говорят только о нем; должно быть, они клянут его за то, что он навлек на них эту травлю.

Он так долго сидел на корточках в снегу, что когда захотел встать, то не почувствовал своих ног. Ужас охватил его; он решил, что замерзает. Он долго бил ногой об ногу, стараясь восстановить кровообращение, потом отполз к другому краю крыши. В верхнем этаже дома напротив на одном окне не было занавесок, и он увидел комнату, в которой стояли две узкие железные кровати со смятыми грязными простынями. Трое голых черных ребятишек сидели на одной кровати и не спускали глаз с другой, на которой лежали мужчина и женщина, тоже голые и черные в солнечных лучах. Это было ему знакомо: когда он сам был ребенком, они тоже впятером жили в одной комнате. Не раз он просыпался утром и следил за матерью и отцом. Он отвернулся и подумал: вот их пятеро живет в одной комнате, а тут целый большой дом стоит пустой. Он снова пополз к дымовой трубе, но перед глазами у него все стояла эта комната за вспотевшим стеклом и пятеро живых существ в ней, голых и черных под яркими лучами солнца: мужчина и женщина в тесном объятии и трое малышей, не сводящих с них глаз.

Он почувствовал голод; ледяная рука протиснулась сквозь его горло, схватила кишки и связала их в тугой, холодный, ноющий комок. Ему вспомнилось молоко, которое вчера согрела для него Весей, вспомнилось так ясно, что он как будто ощутил во рту его вкус. Если б это молоко было у него сейчас, он мог бы зажечь газету и держать бутылку над огнем, пока молоко не станет теплым. Он представил, как он снимает с бутылки фарфоровую пробку и несколько капель молока проливается на его черные пальцы, как он подносит бутылку ко рту, запрокидывает голову и пьет. Что-то у него в желудке перевернулось вверх дном, и он услышал тихое урчание. В утолении этого голода была какая-то священная обязанность, непреложная, как потребность дышать, привычная, как биение сердца. Он готов был упасть на колени, воздеть руки к небу и закричать: «Я голоден!» Ему захотелось стащить с себя все и нагишом кататься по снегу, пока сквозь поры его тела не проникнет внутрь что-нибудь питательное. Ему хотелось схватить что-нибудь и так крепко сжать в руках, чтобы оно превратилось в пищу. Но вскоре голод утих; ему стало легче, его сознание отвернулось от отчаянной мольбы тела и занялось опасностью, грозившей со всех сторон. Он почувствовал что-то твердое в углу рта и потрогал пальцем; это была замерзшая слюна.

Он прополз обратно в дверь и по шаткой деревянной лестнице спустился в коридор; он сошел на первый этаж и остановился у окна, через которое раньше влез в дом. Нужно было найти пустую квартиру где-нибудь в жилом доме, где можно было бы обогреться; он чувствовал, что, если скоро не обогреется, ему придется просто лечь на землю и закрыть глаза. Тут у него явилась мысль; он удивился, как она не пришла ему в голову раньше. Он зажег спичку и поднес ее к газете; когда она вспыхнула, он подержал над огнем сначала одну руку, потом другую. Его кожа ощущала тепло как будто издалека. Когда огонь подобрался к самым его пальцам, он бросил газету на пол и затоптал ногами. По крайней мере теперь он почувствовал свои руки; по крайней мере ему стало больно, и по этому он узнал, что это его руки.