Жулиу Рибейру - Плоть

–?Знаешь что, девочка,– сказал полковник,– шла бы ты спать – тебе явно нездоровится. Кабы я не видел, что ты почти не притронулась к еде, то решил бы, что ты съела что-то нехорошее. Поди-ка ляг да попытайся заснуть.

Ленита безропотно повиновалась.

Она удалилась в свою спальню.

Продолжительная теплая ванна не успокоила ей нервы – скорее наоборот. Проводя по телу губкой, она вздрагивала. Теплая вода ее возбуждала, словно прикосновение чужих рук.

Закончив мытье, она вытерлась огромным махровым полотенцем, надела белую ночную рубашку из тончайшего батиста и легла прямо на покрывало, положив руки за голову и закинув ногу на ногу.

Мягкий, полупрозрачный батист обрисовывал точеные формы ее бюста, живота, бедер. Белизну ее тела оттенял ярко-алый шелк покрывала. Время шло.

До комнаты Лениты доносился медленный, размеренный ход маятника старинных французских часов из передней.

Пробило десять, потом одиннадцать, потом полночь. Каждый удар гулко отдавался по всему дому.

Ленита ворочалась с боку на бок – ей не спалось. Неотвязные мысли преследовали ее, сжимая сердце и притупляя разум.

Ее колотил озноб, кожа пошла пупырышками, в ушах звенело.

Высасывая ей змеиный укус, Барбоза удалил один яд, но влил в нее другой. Ленита все еще ощущала тепло губ Барбозы вокруг ранки на подъеме ноги. Ей было не отделаться от этого ощущения, которое росло, усиливалось, умножалось. У нее пробегали мурашки по ногам, животу, грудям, губам.

Она хотела Барбозу, желала Барбозу, вожделела Барбозу.

Нужно дождаться рассвета... Удар! Другой! Третий! Четвертый! Пятый! Шесть часов! Слышалось медленное, размеренное, неспешное, однообразное, беспощадное тиканье – шестьдесят раз в минуту, три тысячи шестьсот в час, двадцать одна тысяча шестьсот за шесть часов, оставшихся до рассвета... Невыносимо!

Она встала и, босая, в одной рубашке, почти не отдавая себе отчета, отворила дверь, пересекла гостиную, отворила другую дверь, вышла в переднюю, проскользнула в коридор, остановилась у двери, ведшей в спальню Барбозы, и прислушалась.

Ничего не было слышно.

Там царило глубокое безмолвие, нарушаемое лишь неистовым биением ее собственного сердца.

Она прижалась ухом к замочной скважине, но тоже ничего не услышала.

Ее плечо слегка надавило на дверную створку, та подалась и приоткрылась с тихим скрипом.

Поток теплого воздуха, напитанного ароматом гаванской сигары, обдал ей лицо, шею и груди, едва прикрытые рубашкой с глубоким вырезом.

Ленита окончательно потеряла голову, бесшумно вошла на цыпочках и, скользя, точно призрак, подошла к постели Барбозы.

Она нагнулась, оперлась на спинку кровати, склонила голову к груди спящего мужчины, прислушиваясь к его размеренному дыханию, вдыхая запах и ощущая тепло его тела.

Долго оставалась она в забытьи.

Вдруг ее рука, опиравшаяся на спинку кровати, соскользнула, и Ленита рухнула на кровать.

Барбоза испуганно вздрогнул, проснулся, сел на кровати, протянув руки и, почуяв тело Лениты, тревожно спросил:

–?Кто здесь? Кто здесь?

Теплая, атласная кожа девушки, мягкость окутывавшего ее батиста, аромат духов penu d’Espagne, исходивший от ее тела, не оставлял никаких сомнений, но Барбозе это представлялось невероятным. Присутствие полураздетой Лениты здесь в такое время казалось ему немыслимым, фантастическим, невероятным.

И все же это была она. Он ощущал ее жаркую, крепкую плоть, изнывающую от вожделения, горячее биение сердца.

Множество мыслей роилось и путалось в его разгоряченном мозгу. Рассудок отступил – победило вожделение, восторжествовал зов плоти.

Он быстро сел на край постели, не выпуская девушку, привлек ее к себе, прижал к груди, взял за голову левой рукой, впился в ее мягкие губы, покалывая их своими жесткими усами, впивал ее дыхание. Лениту охватил необъяснимый ужас. Ей захотелось убежать, и она отчаянно пыталась вырваться.

Это был страх перед самцом, ужасный физиологический страх перед первым соитием, присущий всякой женщине, всякой самке.

Но попытка оказалась тщетной.

Ее крепко держали сильные руки Барбозы. Он покрывал ее щеки, глаза, затылок бесчисленными поцелуями. Эти жаркие, жадные поцелуи обжигали ей кожу, кровь у нее становилась подобной раскаленной лаве, нервы напряглись до предела, плоть изнывала.

Осмелев, забыв о всякой сдержанности, он стал целовать ее шею, а потом высокие, твердые, вздымающиеся груди. Сначала он ласкал и целовал их почтительно, благоговейно, со страхом, как будто совершая святотатство, а потом – дерзко, сладострастно, словно сатир. Все более воодушевляясь, он принялся сосать и покусывать затвердевшие кончики ее грудей.