Ба Цзинь - Осень

Цуй-хуань подняла голову. Лицо ее было залито лунным светом. На высокий лоб ниспадала челка, волосы рассыпались по щекам. Мечтательно устремленные в небо глаза ярко блестели в лунном сиянии. Чистотой и невинностью веяло от ее круглого девичьего лица.

— Ты? Благодарна мне? — удивленно переспросил Цзюе-синь. Вид девушки глубоко взволновал его. Сердце его сжалось. Он чуть не разрыдался. Странная мысль пришла ему на ум: мир так необъятен, а у него ничего уже нет. — Шу-ин повезло, что у нее была такая служанка. Я напишу ей об этом, — сердечно произнес Цзюе-синь. Он вновь почувствовал угрызения совести. Картины прошлого с молниеносной быстротой пронеслись в его мозгу. Но он так и не мог вырваться из заколдованного круга: он все еще любил этих людей, хотя для него самого все было кончено.

В его голосе звучала боль одиночества. Цуй-хуань все поняла. Она была тронута искренностью его голоса и тихо ответила:

— Барышня Шу-ин должна быть счастлива, что у нее такие старшие братья, как вы и барин Цзюе-минь.

Как глубока бывает привязанность! Ведь она всего-навсего простая служанка, но, любя свою хозяйку больше, чем все близкие, она даже самой Шу-ин никогда не показывала своей привязанности. Подлинное бескорыстие таилось в сердце, этого так называемого «низшего существа»! Для Цзюе-синя ее слова явились живительной влагой, глотком воды для умирающего от жажды. Но не смеется ли она над ним? Разве он заслужил такую похвалу? Жгучий стыд усилил в нем отчаяние. Точно окаменев, он погрузился в размышления.

— Берегитесь, барин, мост! — предупредила Цуй-хуань и сильными ударами весел направила лодку под мост. Беседка, нависшая над их головами, медленно уходила назад. С плотно закрытыми окнами, словно скрывая в себе все тайны, которые она видела, безмолвно возвышалась она на мосту.

— Барин, барышня Шу-ин вернется? — вновь спросила Цуй-хуань. Она не знала, какие чувства переполняют сейчас душу Цзюе-синя. Она спросила потому, что этот вопрос ее постоянно мучил, и, кроме того, ей хотелось вывести Цзюе-синя из оцепенения.

Цзюе-синь с минуту молча смотрел на Цуй-хуань и наконец выдавил из себя лишь неопределенное «гм…»

Это ошеломило Цуй-хуань: она рассчитывала услышать утвердительный ответ, а теперь оборвалась последняя нить надежды, которую она лелеяла в глубине своего сердца. Она пыталась удержать эту нить и испуганно переспросила:

— Барин, неужели барышня не вернется? Неужели барышня Шу-хуа была права, когда сказала, что старый барин Кэ-мин не разрешит ей вернуться?

Цзюе-синь не мог больше молчать. Собрав все свое мужество, он с трудом произнес слова, которые страшили его самого:

— По-моему, Шу-ин вряд ли вернется. Разве может птица вернуться в клетку? — Он хотел сказать еще что то, но слова застряли у него в горле. «А я так и остался в клетке. И никогда мне из нее не вырваться», — подумал он.

— Ах! — В негромком возгласе Цуй-хуань слышалась боль. Продолжить разговор ей не пришлось: лодка подплыла к веранде. Цуй-хуань услышала смех Шу-хуа и ее сестер.

Не успел Цзюе-синь войти во двор, миновать искусственную горку и банановые пальмы, как услышал голос Шу-хуа, доносившийся из дома: «Всем я надоела, все ругают меня, говорят, я такая-сякая, а мне наплевать. Какое им дело до меня? Я не такая, как старший брат. Он добрый, слишком добрый, настолько добрый, что люди ничего не могут поделать с его добротой…»

От этих слов Цзюе-синя покоробило. Не желая больше слушать, он намеренно кашлянул и стал тяжело подниматься по ступенькам.

— Цзюе-синь! — позвала его Цинь. Цзюе-синь вошел. Взоры всех обратились к нему. Он изо всех сил пытался принять безмятежный вид, точно не слышал слов Шу-хуа.

— Цзюе-синь, вот кстати! Только о тебе заговорили, и ты явился, — спокойно глядя на Цзюе-синя, рассмеялась Шу-хуа. Ее лицо пылало; казалось, вино все еще действовало на нее.

— Обо мне? Что же вы говорили обо мне? — с вымученной улыбкой спросил Цзюе-синь.

— Мы говорили о твоей доброте, — мягко проговорила Цинь, В глазах ее светилась мольба. В голосе и в выражении ее глаз он уловил дружеское участие.

Горько улыбнувшись, Цзюе-синь опустил голову и тихо сказал:

— Да разве я добрый? Я виноват перед другими, виноват перед самим собой… — Последние слова Цзюе-синь почти прошептал, и никто их не слышал.

— Цзюе-синь, Мэй ушел? — спросила Юнь. Вопрос был излишним, но она задала его, чтобы отвлечь Цзюе-синя от грустных мыслей.

Подняв голову, Цзюе-синь увидел лицо Юнь, озаренное светлой улыбкой, и нежные ямочки на ее щеках. Наивное выражение подчеркивало красоту ее цветущей молодости. Даже увядшее сердце Цзюе-синя встрепенулось. Он ласково ответил: