Ба Цзинь - Осень

— Барин, прикрутить фонарь? — обратилась к Цзюе-синю Цуй-хуань. Лодка была освещена луной, а оранжевый свет фонаря резал глаза.

— Прикрути, — кивнул Цзюе-синь.

Цуй-хуань, оставив весла, прикрутила фонарь. Но в лодке стало светлее.

Цзюе-синь оглянулся назад: на берегу, казалось, лежал снег, из окон дома, не заслоняемого теперь банановыми деревьями и искусственными горками, струился свет. Лодка обогнула мыс.

— Как я завидую вам! — вздохнул Мэй.

Горькая усмешка тронула губы Цзюе-синя. Он сказал с жалостью:

— Сегодня ты говоришь это уже во второй раз.

Мэй снова умолк. Он сидел неподвижно, устремив взгляд в безоблачную синеву неба. Кто знает, какие мысли теснились в его голове!

Лодка приблизилась к беседке и арочному мосту в середине озера. Там не было ни огонька. Все было окрашено в холодный серебряный цвет. Стоило только взглянуть туда, как сразу ощущалась приятная прохлада.

— Мэй, почему ты был сегодня таким неразговорчивым? — участливо спросил Цзюе-синь. — На тебя и вино совсем не подействовало.

— Совсем не подействовало, — повторил Мэй, опустив голову. — Я слушал ваши разговоры.

Цзюе-синь не откликнулся. Мэй пояснил:

— Я ведь и дома мало разговариваю. Отец не любит, когда я много говорю.

Полная покорность, звучавшая в голосе Мэя, покоробила Цзюе-синя. Он что-то буркнул в ответ, у него слегка шумело в голове.

Лодка приближалась к мосту, и Цуй-хуань предупредила их:

— Барин Цзюе-синь, молодой барин Мэй, берегитесь, сейчас будет мост.

— Знаем, греби, — отвечал Цзюе-синь.

Миновав мост, лодка медленно поплыла дальше. Показалась рыболовная беседка. Цзюе-синь вспомнил, что днем он беседовал там с Мэем и давал ему советы, как беречь здоровье. А сейчас этот юноша молча сидит напротив. Он удивился: неужели они провели в саду целый день! Глубокая тишина нарушалась лишь тихим плеском воды. Мягкий свет луны озарял все вокруг. Горки, деревья, дома, казалось, хранили какую-то тайну. У Мэя и у Цзюе-синя тоже, казалось, были какие-то тайны. Цзюе-синь был словно во сне. Да, конечно, он спит, и все это длинный, длинный сон.

— Цзюе-синь, я хочу тебя спросить, — вдруг невнятно произнес Мэй, набравшись храбрости.

Цзюе-синь изумленно взглянул на него и, подбадривая, сказал:

— Спрашивай, не стесняйся.

— Ты, конечно, знаешь, для чего живет человек. Вот об этом я и хочу спросить. Сам я сколько ни думал, так и не мог разобраться. В чем же смысл жизни? Я не понимаю, — волнуясь, чистосердечно признался Мэй: он опасался, что не сможет выразить словами все то, что волновало его сейчас.

Этот неожиданный вопрос поставил Цзюе-синя в тупик. Ему и в голову никогда не приходило, что это молодое сердце, которое не знало еще весны, могли волновать подобные мысли; Цзюе-синя такие вопросы уже не тревожили. Все эти годы он не задумывался над ними, да и не решился бы задуматься. Ради чего живет человек? В чем смысл человеческого существования? — Что мог ответить он, живущий в этой среде, собственными глазами наблюдавший, как одна за другой, из-за дикого произвола людей, понапрасну гибнут молодые жизни, как отбирают у него самое дорогое, и как не хотят оставить ему хоть каплю надежды или утешения? Где мог он найти ответ? Он почувствовал, что, несмотря на жару, его знобит.

— Мне кажется, что жизнь лишена всякого смысла, что все в мире призрачно, — заговорил Мэй, видя, что Цзюе-синь задумавшись молчит, и, беспокоясь, что он не понял его мысли, добавил: — Долго я ломал себе голову и пришел к выводу: все в мире — мираж. И человеческая жизнь тоже.

«Мираж! мираж!» — это слово звучало в ушах Цзюе-синя. Оно давило на него, волновало его душу. Мучительно борясь с собой, он крикнул:

— Нет! Нет!.. — Затем, как бы очнувшись, уже спокойно пояснил: — Ты не должен гак думать. Нельзя сказать, что все в мире мираж. — Мэй пытливо смотрел на него, не произнося ни слова. Указав на луну, в небе, Цзюе-синь добавил: — Вот, смотри, луна. Ведь это же не мираж! Она то круглая, то ущербленная. От ее света ничего не укрылось. — Но на вопрос, который задал ему Мэй, он так и не находил ответа.

— Я не знаю даже, мираж все или нет, — задумчиво говорил Мэй, — только чувствую, что ничто не может расшевелить меня и вызвать во мне энергию. Я не знаю, что правильно, что неправильно…

— Добро от зла легко отличить, — прервал его Цзюе-синь. Бессильный разрешить сложные вопросы, он старался отыграться на мелочах и сказал это лишь для того, чтобы сказать что-нибудь. У него снова заныло сердце, и воспоминания овладели им. Он старался отогнать их, старался вырваться из этого заколдованного круга.